Серебряный кашемир

1. Холод и тепло

Первый заморозок ударил неожиданно — утром город дышал паром, а к вечеру растения у подножия фонарей обметало хрупким инеем. Мокрые листья пристыли к асфальту, и под подошвами сапог слышался тот особенный, стеклянный хруст, какой бывает только в такую промозглую позднюю осень.

Они стояли у кованого фонаря на углу университетского двора, и сломанные стебли георгинов в газоне подмерзли, опустив черные головки.

— Восьмой день, — его голос не повышался, но каждое слово ложилось на воздух плотным слоем холода. Облачка пара срывались с губ и таяли между ними. — Восьмой день ноября. Срок сдачи — третье число. Разрыв между реальностью и вашим графиком, Велеславцева, достиг пяти дней. Это уже не дедлайн, это географическое открытие.

Профессор Корсаков стоял под фонарем в расстегнутом пальто, под которым угадывался безупречный темно-синий костюм. Лацканы чуть приподняты ветром. Руки он держал в карманах, но не от холода — от привычки ни к чему не притрагиваться впустую.

Велеславцева вздохнула. Ей было тепло: свитер грубой вязки, пуховик, шапка с помпоном, которую она терпеть не могла, но мама связала. Из-за помпона её ирония выглядела особенно несерьезно, но девушка упрямо задирала подбородок, словно мамонт, застывший в вечной мерзлоте.

— Я знаю, что пятое, — буркнула она, ковыряя носком ботинка примерзший камешек. — Но вы же сами говорили: «Лучше поздно и хорошо, чем вовремя и безнадежно».

— Говорил, — качнул головой Корсаков, и в его голосе прорезалось нечто, отдаленно напоминающее усталость. — Но я не подразумевал, что вы воспримете это как индульгенцию на хроническую несвоевременность.

Она закатила глаза.

Это движение было отточено годами. Первую курсовую Велеславцева сдавала с ужасом, вторую — с вызовом, третью — с глухим раздражением. На четвертой она научилась закатывать глаза так, чтобы профессор видел, но не мог придраться. К пятому курсу это превратилось в ритуал.

Он генерировал сарказм. Она вздыхала.

Сегодня она молчала дольше обычного. Просто стояла, сопя, и камешек под её подошвой жалобно скреб по мерзлой земле. Наконец она расстегнула рюкзак.

Корсаков приготовился принять распечатку. Пятьдесят листов, минимум. Он знал её почерк — резкий, летящий, с неожиданно каллиграфическими заглавными буквами. Знал её манеру цитировать источники с нахальной уверенностью профессионала. Знал, что работа, как всегда, будет стоящая — та самая редкая порода исследований, от которых не хочется отрываться даже в час ночи.

Она протянула курсовую. Он взял.

И тут же замер.

Потому что в следующую секунду Велеславцева снова нырнула в рюкзак и извлекла из его недр — кашемир.

Шарф был мягкого серого цвета, цвета предрассветного тумана, и явно стоил больше, чем весь её гардероб вместе взятый. Она, не спрашивая, шагнула вперед.

Корсаков не пошевелился. Не потому, что не хотел — просто мозг, привыкший анализировать, классифицировать и находить логические нестыковки, вдруг выдал сбой. Ситуация не имела прецедентов.

Она встала на носки.

— Что вы… — начал он, но договорить не смог, потому что его шеи коснулось тепло.

Она наматывала шарф медленно, обстоятельно, словно консервировала редкий экспонат. Один оборот. Второй. Третий. Края заправила так, чтобы ветер не задувал. Пальцы у нее были холодные.

Корсаков смотрел в её макушку. Помпон вздрагивал в такт движениям. От волос пахло яблоками и чуть-чуть — типографской краской, которой она, видимо, пропиталась в копицентре.

— Велеславцева, — голос сел. Он прокашлялся. — Что это значит?

Она опустилась на полную стопу и поправила лямку рюкзака.

— Холодно сегодня, — сказала она в сторону, пнув тот самый несчастный камешек. — Не простывайте, профессор.

Пауза.

— Без ваших острот мне быстро станет скучновато.

Корсаков открыл рот. Закрыл.

Кашемир грел шею плотным, тяжелым теплом. Это было неправильно. Это нарушало все мыслимые границы — студентка не должна укутывать преподавателя посреди улицы, словно заботливая жена, провожающая мужа на северный полюс. Это требовало немедленной словесной пресекательной меры.

— Тёплого вечера, — быстро добавила она и, развернувшись на каблуках, почти побежала к проходной.

Он смотрел ей вслед. Помпон подпрыгивал в такт шагам. Рюкзак бил по лопаткам. У самой арки она споткнулась о бордюр, но удержалась и даже не обернулась.

Только тогда Корсаков заметил, что держит курсовую обеими руками, прижимая к груди, словно что-то очень хрупкое.

Он медленно выдохнул. Пар облачком взмыл в морозный воздух и смешался с фонарным светом.

Шарф пах иначе, чем её волосы. Шарф пах магазином, новым текстилем и чем-то неуловимо домашним.

Профессор поднял воротник пальто — машинально, поверх шарфа, и это движение вдруг показалось ему совершенно неуместным. Шарф уже согревал. Воротник был лишним.

Он постоял еще минуту. Фонарь мерцал над головой. Иней на погибших георгинах искрился так красиво, что это почти не раздражало.

Потом Корсаков медленно развернулся и пошел к профессорскому корпусу, не убирая рук с распечатки.

Курсовая была тяжелая. Пятьдесят семь листов.

И он знал, что прочтет её сегодня же, не откладывая до завтра.