Серый снег

Пролог.

20:13

Снег не просто валил, он давил плотной, тяжёлой, мокрой мукой. Небо словно решило испечь гигантскую, безжизненную коврижку. Из серо-снежного месива выпирала чёлка тайги – угрюмая, непроходимая, как стена забвения. Старый Буран вгрызался в неё, дребезжа изношенными «костями». Каждая кочка на снежных ухабах отдавалась в позвоночниках братьев Чуприных – Кости и Паши. Два мужика с лицами, изъеденными не столько морозом, сколько метиловым румянцем безысходности и боярышника. Под пуховиком у старшего – алюминиевая фляга, с последними глотками огуречного спирта. У Кости обрез – ИЖ-18. Остатки пропитого позора. Их дед, Макар Иванович Чуприн, пытался вылепить из оболтусов, погодок погибшей дочери, настоящих людей. Но, посёлок с его пьяным укладом и голодная пасть лихих девяностых, вцепившаяся в горло всей стране, сделали своё чёрное дело. На воспитательном пути обоих возник тюремный срок за угон колхозного трактора. С нар братья вернулись уже в пустой дом. Единственный предок, упорными стараниями рака лёгких, перебрался на погост, оставив в наследство скудный счёт в Сбербанке и безграничную, пугающую свободу. Свободу падать туда, откуда не выбираются.

За Бураном на промасленной ленте скользил самодельный прицеп. Уродливый гибрид из дверей старого купе и двух детских саней, похожий на катафалк для бедных. На носу саней привязана старая бочка. Для крови.

— Поддай газку, тормоз! – проорал Паша. Его голос, заглушённый мутным визором мотоциклетного шлема брата, прозвучал словно крик из-под воды.

— Запороть движок хочешь, придурок? – огрызнулся Костя, но рука, словно сама по себе, выкрутила ручку газа.

Рёв мотора полоснул зимнюю тьму, как нож – гниющее брюхо туши. Просека неумолимо сужалась. Снег становился всё глубже, а знакомая колея виднелась лишь бледными шрамами под белым саваном. И вот, между елей, чернеющих как окаменевшие стражи, зевнула прогалина. Болото и торфяной ручей. Тёплый, жирный, дышащий паром даже в крещенскую стужу. В жёлтом свете налобных фонарей на тёмном льду качались пузырьки газа, будто живые глазки смотрят из-под воды.

— Теплушка, мать её… – ухмыльнулся Костя, глуша движок. Звук умер, и сразу же навалилась тишина, тяжёлая и звенящая. Если кабан где-то рядом, то он… сюда точно ходит пить.

Свет фары снегохода пробил туман. Пар казался не просто тёплым. Он был живой, плотный, с приторно-сладковатой вонью тухлых орехов и чего-то старого и заплесневелого. Братья стянули перчатки. Воздух лип к пальцам ледяным клеем, но пара глотков спирта разлила по жилам жгучий, ложный жар.

Первым движением была не ветка. Первым движением стала Тишина. Такая внезапная. Такая абсолютная, что резала уши. Лес словно замер. Не затаился – замер. Фонарь Кости «стрельнул» в сторону огромной сосны. Чёрные туши. Семейство кабанов. Большой секач с клыками-кинжалами, две свиноматки, четверо подсвинков. Стоят полукругом. Неподвижно. Глаза – тусклые, мутные шарики, засаженные в плоть, как лампочки в патроны дешёвого ночника. Смотрят на них не мигая.

— Ёба… – выдохнул Паша, и его шёпот прозвучал оглушительно в мёртвой тишине. – Чего это они замерли? Чё не бегут?

Костя медленно, с характерным щелчком переключения предохранителя, поднял обрез. Прицелился в грудь секача. Животные даже не вздрогнули. Только пар из ноздрей – сизый, густой, как дымок из трубы крематория. Самый мелкий подсвинок вдруг сделал шаг вперёд. Медленно, неуклюже, как старик с больными суставами. И сел. Прямо на зад, завалившись чуть набок. Беззвучно. Как будто кто-то нажал на кнопку «выключить».

БАХ! Оглушительный выстрел обреза разорвал немоту. Картечь ударила секачу в грудь. И снова… Ни визга, ни рёва. Только глухой, влажный ЧАВК! Звук, как если бы молотком врезали по тазу́, полному влажного белья. Огромная туша просто осела, как подкошенная. Остальные животные даже не вздрогнули.

Паша, с перекошенным от удивления лицом, выхватил обрез из рук брата, перезарядил дражайшей рукой и выстрелил в ближайшую свинью. Та рухнула, как марионетка, у которой перерезали все нитки разом. И только тогда остальные кабаны сдвинулись. Но… Не бросились врассыпную в панике. Нет. Они медленно отошли метров на пять и снова замерли. Стоят. Как солдаты по команде «смирно». Неестественно. Пугающе. По-человечески.

— Они что… сдохлые изнутри? – голос Паши дрожал, рука судорожно тёрла визор шлема, оставляя грязные разводы.

— Дичь есть дичь, брат… – пробурчал Костя, доставая из-за голенища длинный, засаленный, разделочный нож. Голос младшего был глухим и липким. От охотничьего азарта в нём не осталось и следа.

Над тушами повис пороховой дух, но его быстро перебил другой запах. Сладковатый. Удушливый. Словно тухлая смородина, смешанная с дешёвым ванильным дезодорантом и… чем-то ещё. Чем-то глубоко прогорклым. Ножи вошли под лопатку с пугающей, почти неприличной лёгкостью. Из ран вместе с кровью повалил пар.

— Костян! Смотри! Кровь-то не чёрная! — Паша ткнул пальцем в снег. На белоснежном полотне растекалась розоватая жижа, пузырящаяся, как детский шампунь. Старший сморщился. Из развороченной дробью груди свиньи вытекала пенистая, шипящая… субстанция. Термин кровь к ней максимально не подходил. Совсем как газировка. Только тёплая. И пахнущая. Что смогли, слили в бочку… Для кровяной колбасы сгодится.

Костя, игнорируя странности, спешно копнул ножом вглубь, к печени. Ткань была не упругая, а мягкая, рыхлая. Нож проваливался, как в мокрый пенопласт. На ладонях оставались вздутые, коричневатые пятна. Он провёл пальцем по поверхности печени, сдирая тонкую, сухую пленочку – точь-в-точь карамельную корочку. И вдруг… печень чуть шевельнулась. Еле заметно. Будто вздохнула. Или собралась вздохнуть. «Показалось?» – мелькнуло в голове, ледяным уколом страха. Костя отдёрнул руку, как от огня, и злобно плюнул на снег. Слюна тут же застыла жёлтой ледышкой.

Глава 1. Ловушка

05:32

Галина Павловна Кондратьева открыла глаза за три минуты до будильника. Вырванный из сна организм хозяйки магазина «Продукты и Мясо» ещё цеплялся за последние тёплые обрывки радостных образов. Снилось лето, сонный шелест берёз над прудом и шестилетняя дочь, кормящая уток. Но органы чувств безжалостно возвращали в действительность. Запах подгнивших овощей со склада, пропитавший её каморку насквозь. Пыльный холод и вечная сырость, просачивающаяся сквозь потрескавшиеся плиты. Кисловатый дух тлеющей золы в буржуйке. Женщина лежала, прислушиваясь, как за тонкой стенкой в коридоре потрескивал и шипел терморегулятор. Старая железяка билась как рыба об лёд, пытаясь вытянуть температуру с жалких четырнадцати градусов к чему-то, напоминающему человеческое существование. Февраль. Месяц, когда зима уже не ревёт, а тихо душит, затягивая петлю ледяной удавки. Жители Чурилово в этот период перестают сверяться с календарём. Какая разница, какое число, когда по радио неизменное: «Минус двадцать семь, ощущается, как минус тридцать пять»? Цифры холода вытеснили дни недели.

Трещина в раме окна, тонкая, как след от лезвия бритвы, пропустила внутрь струйку воздуха. Не просто холодного. Колючего. Злого. Он словно нашёптывал ледяным голосом: «Вставай, барыня. Проспишь ревизию, столичные пижоны с официальными бланками разорвут твой магазин на лоскуты. Да и штраф влепят такой, что Таньке в Челябинске не учиться придётся, а унитазы драить». Галина выдохнула непотребное слово, повисшее в воздухе белым облачком пара, и откинула тяжёлое, ватное одеяло. Несмотря на то что спала в спортивном костюме, холод вдарил по телу, увесистой оплеухой. Натянула валенки прямо на шершавые, шерстяные носки, пропахшие потом и отчаянием. Пол под ногами был не просто холодным. Он был каменным, мёртвым, как содержимое морозилки. Из-за стены донёсся предсмертный хрип генераторного насоса. Бульканье, захлёб… и тишина. Бак опустел. Снова.

«Дизель жрёт, как конченный алкаш перед завязкой», – пронеслось в голове. Галина натянула пальто, потёртое и пропахшее кофе «три в одном», и вышла во двор. Ночная метель улеглась, оставив после себя девственно-белое покрывало. Свежая «пудра» лежала ровным слоем, сглаживая геометрию мёрзлой почвы. Если под колеёй от саней Чуприных и была кровь, её теперь точно не увидят. Снег похоронил всё. Аккуратно. Бесшумно. Как опытный могильщик.

Вот уже третий год Галина жила, вернее, выживала в разводе. Муж, сука, не просто ушёл. Пока она выбивала кредит на ремонт протекающей крыши, тихой сапой продал дом. Единственную недвижимость, что у них была кроме лавки, и укатил, по его словам, «к сестре на Сахалин». Два раза от него приходила открытка: «Здравствуй, Галя. Жив-здоров…» Как будто этот факт её теперь хоть как-то интересовал. Женщина вынужденно переехала в пристройку к магазину. Каморка. Дыра. Одно из окон – забитый фанерой проём, сквозь щели которого завывал ветер. Кухня – кипятильник в эмалированной кружке, вечно покрытой коричневым налётом. Ванны нет. Туалет – дыра в полу уличного сортира на заднем дворе кирпичного магазина. И всё же… Её крепость. Её смысл. И её же тюрьма.

Доставшийся от родителей, он пережил Брежнева, развал Союза, лихие девяностые. Менялись вывески, названия на бумагах, а внутри… Внутри всё оставалось тем же: скрипучие деревянные полки, сколоченные из потемневших досок, прилавок с выщербленными ящиками для круп и овощей. Весы со стрелкой. И ОН! Массивный, сорока кубовый монстр в подсобном помещении. По сути, неприступный бункер в облике промышленного морозильника. Броненосец из семидесятых, списанный с мясокомбината. Обшитый потёртыми алюминиевыми плитами, с ручным аварийным рычагом внутри, и тугой, как грешник в аду, ручкой с поворотной защёлкой, открыть которую мог только крепкий мужик. Он вечно гудел… Вернее рычал, как старый самолёт, застрявший на взлётной полосе, но уверенно держал температуру. Минус двадцать. Как в сердце ледяного демона снаружи.

Три дня назад ручку заклинило намертво. Открыть можно было только снаружи, с применением грубой силы и лома. Рычаг аварийного выхода изнутри болтался безжизненно, оторванной конечностью. Вчера утром Галина, стиснув зубы, всё же вызвала ремонтников. На горизонте маячила проверка из Роспотребнадзора. Если они приедут, а камера не откроется... или, не дай бог, сломается окончательно... Штраф? Это ещё полбеды. Закрытие. Банкротство. Конец всему.

Демонтаж защёлки, сверление, подгонка нового замка, всё должно было быть сделано чисто, аккуратно, без единого намёка на ветхость сооружения. Чтобы ни у одного инспекторского носа, привыкшего чуять проблемы за версту, не дрогнул и волосок в ноздрине. Галина держалась за этот морозильник, за магазин, как утопающий за соломинку. Пока работает камера, магазин жив. Пока магазин жив, жива она. И жива её Танечка, учащаяся на бюджете в Челябинске, но каждый месяц вытягивающая из матери кровные, будто магазин был дойной коровой.

Сегодня день икс. Столичные крысы в наглаженных костюмах приедут «понюхать», чем кормят село. Какая-то сука, обиженная, что ей не дали скидку на прогорклое печенье, накатала жалобу. На якобы несвежих кур. А в стальном чреве её морозильника висят две сотни килограмм мяса дикого кабана. Без единой бумажки. Без клейма. Без ветеринарного контроля. Нарушение? Да это расстрельная статья по их меркам! Но отказаться? Значит, Тане не на что будет жить в городе. Этого Галина допустить не могла. Ни за что.

Снег под валенками хрустел с таким звуком, будто ломались крошечные косточки. Галина спустилась в подвал к «Вепрю-10», старому дизельному генератору, на который соседи много раз жаловались в сельсовет. «Не спим, Галя! Гудит как про́клятый!» Она дёрнула за стартовый тросик. Агрегат икнул, выплюнул из выхлопной трубы клубок сизого, едкого дыма, который повис в морозном воздухе, как призрак. Внутри заурчали подшипники, и заскрежетали шестерни. Под потолком вспыхнул тускло-жёлтый свет. Он хлестнул резким лучом, выхватывая из темноты ржавые бочки и оборудование сторожа в углу. Словно огромный, больной глаз на мгновение приоткрылся и посмотрел… прямо на неё. Холодный, немигающий, но знающий всё глаз.