Сеть Узлов

Глава 1: Краснодарский синдром

Часть 1

Жара в Краснодаре в тот июль стояла такая, что воздух над асфальтом плавился, стекая жидкими миражами. Саша сидел на кухне, у раскрытого окна, и пытался заставить себя обновить резюме на ноутбуке. Курсор мигал на экране с немым укором. «Опыт работы: менеджер по логистике, экспедитор, охранник... искатель аномалий, выживший в психоделическом кошмаре древней цивилизации». Последнее, понятное дело, в графу не вписывалось.

Со двора доносился смех детей — Руслана и Павлика. Через сетку от насекомых Саша видел, как они поливают из шланга раскаленный бетон, превращая его в подобие мини-моря. Руслан, тринадцать лет и внезапно вытянувшийся за весну, командовал младшим братом с важностью адмирала. Павлик, шестилетний ураган в плавках с динозаврами, визжал от восторга, когда брызги попадали на него. Картина была настолько нормальной, что от нее слезились глаза. Или это был дым с мангала от соседей?

— Саш, ты опять в потолок смотришь? — из гостиной донесся голос, Варвары Степановны. Которая приехала к ним на лето пока каникулы в школе.

Она разбирала только что привезенные с рынка сумки, раскладывая по полкам банки с солеными огурцами, словно снаряды для долгой осады. — Помоги лучше картошку перебрать. Или детям скажи, чтоб не заливали всё, а то потом комары заведутся.

— Сейчас, мам, — автоматически ответил Саша, не отрывая взгляда от экрана. «Личные качества: стрессоустойчивость, умение работать в экстремальных условиях, способность к быстрому принятию решений». Он фыркнул. Да, решения вроде «беги или умри» он принимал действительно быстро. Только как это объяснить потенциальному работодателю из оптовой базы?

Шелест тапок по полу. Маша вошла на кухню босиком, в старой футболке и шортах. В руках — две кружки с чаем. Поставила одну перед Сашей.

— Пей. Ты сегодня как призрак. Опять не спал?

Она говорила тихо, голос с легкой хрипотцой, будто просыпалась от долгого крика. Саша поднял на неё взгляд. Тени под глазами, чуть сведенные брови — её обычное выражение последние два месяца. С того самого момента, как они вернулись из Карелии без Диска, но с чем-то другим внутри.

— Спал, — соврал он. — Просто жара. И это... — он махнул рукой на ноутбук. — Кому я тут нужен? Сорокалетний, с подозрительным провалом в биографии и нервным тиком левого глаза.

— Тик у тебя от кофе, — Маша села напротив, обхватив кружку ладонями, хотя на улице было за тридцать. — И ты не сорокалетний, тебе тридцать восемь. И биографию мы придумали. Про болезнь близкого родственника, долгий уход. Всё правдоподобно.

— Ложь, — отрезал Саша. — Всё, что мы делаем последние месяцы — это ложь. Детям, маме, соседям. Живём как под колпаком. И ради чего? Диска нет. Портал закрылся. Индира... — он не договорил, увидев, как Маша вздрогнула.

Имя «сестры» из другого времени, голографической проекции давно исчезнувшей цивилизации, всё ещё было для них обоих болезненной точкой. Индира дала им знания, позволила заглянуть за занавес реальности, и... исчезла, оставив их здесь, в этой духоте краснодарского лета, с головой, набитой невозможными воспоминаниями.

— Не говори о ней, — попросила Маша, опустив глаза в чай. — Особенно днём. Днём надо быть нормальными.

«Нормальными». Это было их новое кредо, мантра, заклинание. Саша — отец семейства, ищет работу. Маша — мать и жена, ведёт быт. Дети ходят в школу и садик. Мама приглядывает за детьми. Всё как у людей. Только ночью эта картинка трескалась.

Саша знал, что Маша почти каждую ночь просыпается в холодном поту. Не от криков, а от тишины — от той неестественной, густой тишины, что снилась ей. А ещё она потирала виски. Ровно в тех местах, где когда-то, в виртуальном пространстве Хранилища, к её голове прикасались лучи энергии, формируя щит.

— Опять чешется? — спросил он тихо.

Маша кивнула, не глядя.
— Как заноза. Глубокая. Не больно, а... чувствуется. Будто там что-то вибрирует. На низкой частоте. Особенно перед грозой или... — она замолчала.
— Или?
— Или когда Руслан злится. Или когда соседи сверху ссорятся. Будто я антенна для чужих эмоций. Глупый бред.

Это не было бредом. Саша и сам чувствовал остаточные явления. Иногда, засыпая, он слышал странный гул, будто где-то далеко работает гигантский трансформатор. А однажды, разбирая старые вещи на балконе, он нашёл свой экспедиционный рюкзак. Прикоснулся к застёжке — и на секунду ясно ощутил запах хвои и мокрого камня, холод карельского озера. Не память, а настоящее физическое ощущение. Он швырнул рюкзак в дальний угол, как ошпаренный.

Со двора донесся визг Павлика, перешедший в плач. Саша вскочил, машинально готовый к опасности, но увидел лишь обыденную картину: Павлик сел в лужу и ударился копчиком. Руслан уже помогал ему встать, с видом умудрённого опытом няньки.

— Всё в порядке! — крикнул Саша через окно, сердце ещё колотилось где-то в горле. Успокойся. Это просто дети. Это просто жизнь.

Маша встала, подошла к окну, прислонилась лбом к сетке.
— Знаешь, что самое странное? — прошептала она так, чтобы с улицы не было слышно. — Я иногда ловлю себя на мысли, что скучаю по этому. По этому... адреналину. По ощущению, что от тебя что-то зависит. А здесь... — она обвела рукой кухню, двор, весь свой маленький, горячий, безопасный мирок. — Здесь от меня зависит только то, что на ужин сварить. И я даже не знаю, что лучше.

Саша обнял её за плечи. Она была напряжена, как струна.
— Это и есть лучшее, Маш. Спокойствие. Скука. Предсказуемость.
— Предсказуемость, — она повторила это слово, словно пробуя на вкус. — А я сегодня утром проснулась и точно знала, что будильник вот-вот зазвонит. За секунду. И он зазвонил. Это предсказуемость или... что-то другое?

Вопрос повис в воздухе, густом от жары и запаха жареного лука с соседней кухни. Саша не нашёлся что ответить. Его спас звонок в дверь.

— Кому бы это? — проговорила Варвара Степановна, вытирая руки об фартук. — Не ко времени совсем.

Глава 2: Частотный след

Часть 1

Сумерки на Тамани наступали стремительно, как будто кто-то выдёргивал вилку из розетки, питавшей солнце. Длинные, расползающиеся по небу тени от холмов и сопок сливались в единую лиловую муть, а затем в густую, бархатистую черноту. Звёзды здесь, вдали от городской засветки, были ослепительными, но их холодный блеск не достигал земли, поглощённый испарениями лиманов и странной, зыбкой дымкой, стелившейся над грязевыми полями.

В землянке царила напряжённая, почти оперативная тишина, нарушаемая лишь тихими щелчками и скрипом кожи. Саша протирал линзы бинокля специальной салфеткой, проверял заряд аккумуляторов в фонарях. Марина, молча и с неодобрительным выражением лица, перематывала бинт на голове у Маши — не рану, а импровизированный экран, под который Маша заправила волосы, чтобы они не мешали.

— Всё равно вы светитесь, как новогодние ёлки, на их приборах, — ворчала она, но руки её были точными и бережными. — Хоть бы камуфляж надели.

— На тепловизоре камуфляж не поможет, если земля холоднее тела, — отозвался Семён, ковыряясь в ящике с инструментами. Он искал что-то маленькое и бесшумное. — А тут земля тёплая, даже ночью. Так что полагаться надо на тишину и отсутствие силуэта на фоне неба.

Маша сидела с закрытыми глазами, дышала глубоко и ровно, как её учили когда-то на курсах йоги, купленных по скидке. Она пыталась унять внутреннюю дрожь — не от страха перед людьми «Палимпсеста», а от страха перед собой. Перед тем, что откроется в ней, когда она снова приблизится к тому тёмному шару. «Что, если я не смогу остановиться? Что, если этот «голос» затянет меня, как воронка?» — метались мысли. Она сжала кулаки, чувствуя под пальцами шероховатость деревянного стола. Это было реально. Это было «здесь». За это надо было цепляться.

Семён наконец нашёл то, что искал — два старых, но исправных рации с проводаными гарнитурами. Советского производства, лаконичные, зелёные.

— Вот. Дальность — километр-полтора в чистом поле. Здесь, с неровностями, меньше, но на нашу дистанцию хватит. Канал один. Будем на связи. Главное — без лишних слов. Только по делу.

Он раздал рации. Саша пристегнул одну к ремню, микрофон провёл под курткой к горлу. Маша с помощью Марины закрепила свою, спрятав провода под одеждой.

— План простой, — Семён нарисовал пальцем на пыльном столе схему. — Мы трое. Я — вперёд, по старой дренажной канаве. Она ведёт в трёхстах метрах от их лагеря. Саша — правее, по ложбинке, будет наблюдать с фланга. Маша — остаётся здесь, на моей исходной точке, у большого камня-«верблюда». Оттуда видно и лагерь, и нас. Если что-то пойдёт не так, если ты почувствуешь... ну, что-то, — он посмотрел на Машу, — ты сразу в рацию. Шёпотом. «Отбой». И мы отползаем. Никакого геройства. Понятно?

Все кивнули. План был примитивен, но другого не было. Они не были солдатами, не были спецагентами. Они были людьми, зачем-то втянутыми в игру с непонятными правилами.

— Пора, — Семён взглянул на часы — простые, электронные, без лишних функций. — Смена у них в полночь. Сейчас одиннадцать. У нас час, чтобы занять позиции и понаблюдать за сменой. Это может быть информативно.

Они погасили лампы и по одному выбрались из люка наружу. Ночной воздух ударил прохладой и той же едкой смесью запахов, только теперь к сере и гнили добавился аромат полыни и пыльной, выжженной за день травы. Было очень темно. Семён, как кот, бесшумно двинулся вперёд, его силуэт почти сразу растворился в черноте. Саша коснулся руки Маши — «будь осторожна» — и свернул вправо, к своей ложбинке.

Маша, оставшись одна, почувствовала, как страх сменяется странной, обострённой ясностью. Её слух ловил каждый шорох — скрип сверчка где-то далеко, шелест сухой травы под слабым ветерком, её собственное сердцебиение. Но под всем этим, как басовая нота, продолжался тот самый гул. Ночью он казался глубже, настойчивее. И он шёл не только из-под земли. Он, казалось, висел в самом воздухе, исходя откуда-то со стороны лагеря «Палимпсеста».

Она дошла до указанного камня — огромного, причудливо изогнутого валуна, действительно напоминавшего лежащего верблюда. Залезла в его «тень», образованную выступом, и приложила к глазам бинокль с ночным режимом. Мир стал зелёным и зернистым.

Лагерь был как на ладони. В нём горело несколько фонарей на столбах, освещая палатку и часть аппаратуры. Тёмный шар на треноге стоял чуть в стороне, и в окуляре ночного видения он выглядел не чёрной дырой, а странным пятном с размытыми, пульсирующими границами, будто его плохо «видели» электроны прибора. Возле него, как и днём, дежурил человек с планшетом. Ещё двое ходили по периметру, но без особого рвения — видно было, что смена близится к концу и люди устали.

— Вижу их, — прошептал Саша у неё в ухе через гарнитуру, заставив вздрогнуть. — Трое активны. Ещё один, кажется, дремлет в палатке. Всё спокойно.

— Вижу, — так же тихо ответила Маша. Её взгляд прилип к шару. Он, чёрт возьми, двигался. Не физически, а его внутренняя структура — те самые тени — медленно вращалась, как жидкий дым в невидимой колбе. И с каждым оборотом низкий гул в её костях слегка усиливался.

— Смена приближается, — доложил Семён. Его голос был едва слышен, будто он говорил, прижавшись губами к микрофону. — Вижу огни двух машин со стороны трассы. Минут через пять будут здесь.

Так и произошло. Ровно в 23:55 со стороны грунтовки показались огни. Два внедорожника, без лишней спешки, подкатили к лагерю. Из них вышли четверо новых людей в той же серой униформе. Процедура смены заняла минут десять — короткий брифинг, передача планшетов, какие-то записи в журналы. Прошлая смена села в одну из машин и уехала. Новая заняла посты. Всё чётко, буднично, как на хорошо отлаженном заводе.

Но вот что было странно: новый оператор, подойдя к тёмному шару, не просто принял его «под наблюдение». Он достал из чехла небольшой предмет, похожий на толстый стилус или зонд, и на несколько секунд ввёл его в зыбкую поверхность сферы. Шар отозвался: его вращение ускорилось, а из его центра на миг вырвался короткий, но ослепительный в приборе ночного видения импульс зелёного света. Маша зажмурилась от боли в глазах, хотя понимала, что это всего лишь артефакт усилителя.

Глава 3: Эхо Индиры

Тишина после слов Артёма Павловича была особого свойства. Она не была пустой. Она была наполненной гулом земли, писком приборов, тяжёлым дыханием людей, осознавших, что их скромное противостояние превратилось в битву за душу места. И в центре этой тишины сидела Маша, всё ещё держащая руки Саши, но уже не видящая его. Она смотрела внутрь себя, туда, где только что побывало чужое, холодное намерение.

— Они... выкачают его, — прошептала она, и голос её звучал так, будто она говорила о живом существе. — И после этого здесь останется только дыра. Мёртвая, холодная дыра. Как шрам.

Артём Павлович снял очки, протёр их краем рубашки, его движения были неестественно медленными, выдавая внутреннее напряжение.
— Гипотеза об экстрактивной археологии получает подтверждение. Они рассматривают узлы не как священные или природные объекты, а как месторождения уникального «сырья» — информации, энергии, материи с нестандартными свойствами. После извлечения керна скважина не нужна. Это... рационально. И абсолютно бесчеловечно.

— Бесчеловечно — это мягко сказано, — прошипел Семён. — Это как вырезать сердце у живого, чтобы изучить, как оно бьётся. Марина, ты помнишь ту пещеру на Урале? После того как «чёрные копатели» изъяли тот кварцевый жеод, родник рядом иссяк навсегда. И птицы перестали петь в том лесу.

Марина молча кивнула, её лицо было суровым.

Маша наконец отпустила руки Саши и обхватила себя, будто от холода. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, проходила по её плечам.
— Я не хочу этого больше чувствовать, — сказала она в пространство, не глядя ни на кого. — Этот холод. Это безразличие. Оно лезет внутрь и... остаётся там. Как грязь, которую не отмыть. Я боюсь, что если ещё раз туда загляну, я не смогу вернуться. Что эта чёрная точка... затянет и меня.

Саша хотел обнять её, сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле. Он понимал её ужас. Он сам чувствовал отголоски того холода, когда держал её за руки.

— Страх — естественная реакция, — раздался сухой, аналитический голос Артёма Павловича. Он снова надел очки, и его взгляд стал острым, как скальпель. — Но базируется он на неверной предпосылке. Вы думаете, что это телепатия. Что вы подключаетесь к их мыслям и вас захлёстывает чужая психика. Это не так.

Все взгляды обратились к нему.
— Объясните, — коротко попросил Саша.
— Представьте себе камертон, — начал Артём, складывая пальцы в замок. — Вы ударяете по нему — он звучит на определённой частоте. Если рядом лежит другой камертон, настроенный на ту же частоту, он начинает вибрировать в унисон, без прямого контакта. Это резонанс. Ваше сознание, вернее, та его часть, что была перенастроена кристаллической матрицей Индиры, теперь является таким камертоном. Оно настроено на частоты Сети. Устройство «Палимпсеста», их «чёрный ящик», излучает мощный, структурированный сигнал — тот самый «информационный шум». Вы его не слышите. Вы входите с ним в резонанс. Ваш «камертон» начинает вибрировать, и эта вибрация порождает в вашем мозге образы, ощущения, псевдо-мыслеформы. Это не их мысли. Это перевод их сигнала на язык вашей нейронной активности. Холод, металличность, безэмоциональность — это характеристики самого сигнала. Он такой по сути. Эффективный, лишённый помех. Он не захватывает вас. Он просто заставляет ваш внутренний инструмент звучать в унисон. Проблема в том, что вы не умеете ставить заглушку.

Маша слушала, и постепенно дрожь в её плечах стала утихать. Страх перед одержимостью, перед потерей себя был страшнее страха перед просто очень сильным, чужим сигналом.
— Заглушку? — переспросила она.
— Контроль над резонансом. Умение не просто пассивно вибрировать, а управлять амплитудой, выбирать частоту, настраиваться. Или, при необходимости, — гасить колебания. Вы — не антенна. Вы — приёмник с возможностью настройки. Просто у вас сломана ручка переключателя, и он залип на одной, очень громкой и неприятной волне.

Это была другая картина. Более техническая, менее мистически ужасная. И поэтому — более надеющаяся. Если это всего лишь настройка, значит, этому можно научиться.
— Как? — спросила Маша уже более твёрдо.
— Практикой. Малыми шагами. Мы начали с синхронизации с Сашей. Это была попытка настроиться на «тихую», гармоничную частоту — на частоту доверия, связи. Теперь нужно попробовать настроиться на что-то меньшее и ближе. На элемент самого места. Не на мощный передатчик «Палимпсеста», а на естественный, фоновый «голос» узла.

Артём огляделся, его взгляд упал на каменный пол разрушенного кордона. Он наклонился, покопался в щели между плитами и вытащил небольшой, невзрачный камень — буровато-серый, пористый, словно губка.
— Это туф. Вулканическая порода. Родилась в жерле, подобной той, что пульсирует в трёх километрах отсюда. Она миллионы лет пролежала здесь, впитывая в себя ритмы земли. Это не артефакт. Это просто... запись. Очень тихая. Попробуйте её услышать.

Он протянул камень Маше. Та взяла его нерешительно. Камень был тёплым от его руки, шероховатым. Ничего особенного.
— Что мне делать?
— Закройте глаза. Держите камень. Не ждите голосов или видений. Просто... прислушайтесь к своим ощущениям. К тому, что происходит в ладони. В пальцах. Игнорируйте всё остальное. Сосредоточьтесь на точке контакта. Как будто ваше сознание — это луч фонарика, и вы светите им только на этот камень.

Маша кивнула, сглотнув. Она откинулась спиной к прохладной стене, зажмурилась, сжала камень в кулаке. В комнате все замерли. Саша наблюдал за ней, за её лицом, по которому пробегали тени концентрации. Семён и Марина переглянулись — в их взглядах было знакомое беспокойство и надежда. Артём Павлович снова уставился на экран ноутбука, где кривые энцефалограммы Маши начали менять свой рисунок.

Сначала ничего. Только собственное сердцебиение в ушах и шероховатость камня в ладони. Потом Маша вспомнила совет — не ждать, а искать. Она представила, как её внимание стекает из головы, по плечу, по руке, в кулак. Концентрируется в точке, где кожа касается шершавой поверхности. Она перестала думать о камне и просто чувствовала его. Его вес. Тепло. Текстуру.