Северный шёлк, южное вино

Глава 1. Четыреста тысяч лир

Осень 1997 года. Нессо, озеро Комо

Утренний туман стелился по озеру так низко, что казалось, будто вода исчезла, и мир за окном стал белым, бесконечным, ничьим. Ада смотрела на это белое молоко за стеклом и думала о том, как странно устроена жизнь: озеро здесь всегда, оно никуда не уходит, даже когда его не видно. Оно просто ждёт, когда туман рассеется, чтобы снова появиться серое, спокойное, вечное.

Она лежала в своей кровати, втиснутой в угол маленькой комнаты, которую делила с Мартиной. Сестрёнка ещё спала, раскинув руки, приоткрыв рот, и тихо посапывала. Старый плюшевый заяц с оторванным ухом валялся на полу видимо, ночью Мартина его сбросила во сне. Ада улыбнулась, глядя на сестру, и осторожно встала, стараясь не скрипеть половицами.

Пол был холодным даже сквозь шерстяные носки чувствовался каменный холод, идущий снизу. Дом был старым, дедовским, сложенным из камня ещё в те времена, когда никто не думал об утеплении. Стены вечно сырели, по углам иногда появлялась плесень, которую мать выводила уксусом. Но это был их дом. Единственный, что у них был.

Ада накинула старенький халат, запахнулась поплотнее и вышла на кухню. Мать уже стояла у плиты — худенькая, в цветастом фартуке, завязанном поверх ночной рубашки. Она помешивала что-то в кастрюльке, и по кухне плыл запах кипятка и цикория. Настоящего кофе в доме не было уже две недели.

— Buongiorno, mamma, — тихо сказала Ада, подходя и целуя мать в щёку.

— Buongiorno, tesoro, — мать обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, которая делала её красивой, несмотря на морщинки у глаз и седину, пробивающуюся в тёмных волосах. — Рано встала. Могла бы поспать ещё.

— Я в пекарню. Синьор Марио просил прийти пораньше, сегодня завоз муки, надо помочь разгрузить.

Мать вздохнула, покачала головой:

— Семнадцать лет, а ты уже как взрослая. Я бы хотела, чтобы ты училась, а не мешки таскала.

— Учиться я тоже успею, мам. А мешки сами себя не разгрузят.

Ада налила себе кружку кипятка, добавила цикория, размешала. Напиток был бледным, горьковатым, совсем не похожим на кофе, но горячим — и ладно. Она пила маленькими глотками, глядя в окно на туман, который начинал понемногу редеть, открывая серую гладь озера.

В комнате завозился Маттео. Через минуту он выбежал на кухню — вихрастый, сонный, в пижаме на размер больше, чем надо.

— Ада! — закричал он и повис у неё на шее. — Ты куда?

— На работу, маленький. А ты спи ещё.

— Не хочу спать. Хочу с тобой.

— Со мной нельзя. Ты маленький ещё.

— Я сильный! — Маттео надулся и показал бицепс, которого не было.

Ада рассмеялась, чмокнула его в макушку:

— Сильный, конечно. Вот вырастешь — будешь мне помогать. А пока слушайся маму.

Она допила свой цикорий, надела старенькую куртку — единственную, купленную три года назад на барахолке в Комо, с потёртыми локтями и пятнами, которые не отстирывались, — и вышла.

Улицы Нессо — это бесконечные лестницы. Деревня прилепилась к скале, дома гнездились как ласточкины гнёзда, и чтобы попасть из одной части в другую, надо было то подниматься, то спускаться по крутым каменным ступеням, выбитым в скале ещё неизвестно когда. Ада бежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, как делала это каждое утро с тех пор, как научилась ходить.

Внизу, у самой воды, стояла пекарня синьора Марио. Оттуда уже доносился запах свежего хлеба — такой густой, тёплый, обещающий, что у Ады даже голова закружилась. Она толкнула дверь и вошла.

Синьор Марио — огромный мужчина с большими руками и добрыми глазами — как раз выгружал из печи противень с хрустящими багетами.

— Ада! — прогудел он. — Пришла моя спасительница. Поможешь?

— Конечно, синьор Марио.

Она скинула куртку, завязала фартук и принялась за работу. Мешки с мукой были тяжёлыми, по десять килограммов, но Ада привыкла. Она таскала их с пятнадцати лет, спина не жаловалась, руки привыкли. Синьор Марио смотрел на неё с уважением:

— Другая бы на твоём месте ныла, а ты работаешь как взрослая. Горжусь тобой.

— Спасибо, синьор Марио.

— Когда закончишь, забери хлеб для семьи. Я отложил две буханки — одну белую, одну с отрубями и булочки для детишек. Бесплатно.

Ада улыбнулась. Синьор Марио был добрым человеком. Он знал, что у них туго с деньгами, и всегда угощал.

Через два часа, уставшая, но довольная, она бежала обратно с двумя тёплыми буханками и булочками под мышкой. Туман почти рассеялся, озеро открылось во всей своей осенней красе — серо-голубое, тяжёлое, с белыми барашками волн. Где-то кричали чайки, дрались из-за рыбы. Пахло водой и водорослями.

Дома её ждал завтрак. Мать нарезала хлеб, намазала маргарином — масло было роскошью, которую позволяли раз в неделю, по воскресеньям. Мартина и Маттео уже сидели за столом, болтали ногами и ждали.

— Ешьте быстро, в школу опоздаете, — сказала мать, разливая по кружкам тот же цикорий.

После завтрака Ада собрала рюкзак, и они с Мартиной и Маттео вышли из дома. Она довела их до школы и сада, сдала с рук на руки учительнице и воспитательнице, побежала дальше в лицей, который находился в соседнем городке, в двадцати минутах автобусом.

Глава 2. Первый шаг

Декабрь в Нессо выдался холодным. Не той солнечной, открыточной зимой, которую рисуют на рождественских открытках, а промозглой, сырой, когда туман пробирает до костей, а холодный воздух, кажется, просачивается даже сквозь самые плотные шерстяные куртки. Озеро стало свинцовым, горы на том берегу исчезали в серой мгле, и казалось, что мир сузился до размеров деревни, до её тёплых домов, где пахнет дровами и выпечкой.

Ада ненавидела эту зиму. Нет, не саму зиму она ненавидела своё раздвоение. С одной стороны, новая жизнь, о которой она мечтала и боялась даже думать. С другой старая, привычная, где всё было понятно и предсказуемо. Она разрывалась между ними, как между двумя берегами, и не знала, на какой пристать.

Первая поездка в Милан после подписания контракта с агентством случилась через неделю. Бьянка позвонила в среду вечером, когда Ада как раз вернулась из бара и собиралась ужинать.

— Росси, — без предисловий начала она. — В субботу кастинг у бренда, который ищет новые лица. Твоя фактура подходит. Приедешь?

— Да, синьора Бьянка. Конечно.

— Записывай адрес. В десять утра. Не опаздывай. И привези портфолио те снимки, что Риккардо сделал.

— Хорошо.

Ада положила трубку и долго стояла посреди кухни, глядя в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле. Первый кастинг. Настоящий. Не просто знакомство с агентством, а настоящий кастинг, где будут смотреть, оценивать, выбирать.

Мать вошла на кухню, увидела её лицо.

— Что случилось, доченька?

— Меня на кастинг позвали, мам. В субботу. В Милан.

Мать помолчала, вытирая руки о фартук. Потом подошла, обняла.

— Ты справишься.

— Я боюсь.

— Это нормально. Все боятся. Ты главное помни, что ты у меня умница, красавица, и ничего не бойся. Что бы ни случилось, мы тебя любим.

Ада прижалась к матери и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Глупые, девчачьи слёзы, которые она запрещала себе с детства.

В субботу она встала в пять утра. Автобус до Комо уходил в шесть, оттуда электричка до Милана — ещё час. Она надела самое лучшее, что у неё было: чёрные джинсы, купленные год назад на барахолке, белую блузку, которую мать перешила из старой, и куртку — ту самую, с пятнами, которые не отстирывались. Другой не было.

Мать сунула ей в руку свёрток.

— Возьми. Бутерброды. В Милане всё дорого.

— Мам, не надо, вы сами...

— Бери, говорю. И не спорь.

Ада взяла, поцеловала мать, чмокнула спящих Мартину и Маттео и вышла в темноту.

Автобус был почти пустой. Ада села у окна, смотрела, как проплывают мимо тёмные деревушки, как озеро то открывается, то скрывается за поворотами. Думала о том, что ждёт её в Милане.

Кастинг проходил в огромном лофте в районе Брера. Ада вошла и обомлела: там было не меньше сотни девушек. Все красивые, ухоженные, с идеальными причёсками и макияжем, в дорогой одежде. Они сидели на стульях вдоль стен, листали журналы, говорили по телефонам и не смотрели друг на друга.

Ада почувствовала себя ужасно чужой. Она села на свободный стул у двери, сжала в руках папку с полароидами и старалась не смотреть по сторонам.

Через два часа вызвали её.

— Росси?

Ада встала, вошла в комнату. Там за длинным столом сидели трое: женщина с короткой стрижкой, мужчина в очках и ещё один, молодой, с планшетом. В углу стоял фотограф с камерой.

— Раздевайся до купальника, — сказала женщина.

Ада разделась. В комнате было прохладно, кожа покрылась мурашками. Она стояла в простом чёрном купальнике, купленном на рынке за смешные деньги, и старалась не дрожать.

— Пройдись.

Она пошла. Десять шагов до стены, разворот, десять шагов обратно. Вспомнила, чему учил Риккардо: плечи назад, спина прямая, взгляд перед собой.

— Стоп. Повернись. Профиль. Ещё. Теперь анфас. Смотри в камеру.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

— Достаточно. Одевайся.

Ада оделась. Женщина взяла поляроиды, повертела в руках, что-то записала в блокнот.

— Мы позвоним, — сказала она стандартную фразу.

Ада вышла на улицу и выдохнула. Всё. Первый кастинг позади. Получится или нет, неизвестно, но она сделала это.

В электричке она съела бутерброды, которые дала мать, и думала о том, как странно устроен этот мир. Там, в Милане, девушки с идеальными лицами борются за контракты, а здесь, в Нессо, её мать шьёт ночами, чтобы заработать на жизнь. И она, Ада, оказалась между этими мирами и ни там, ни тут.

Дома её ждал сюрприз. Отец вернулся с работы пораньше и сидел на кухне с матерью. По их лицам Ада поняла: что-то случилось.

— Ада, садись, — сказал отец. Голос у него был усталый, но строгий.

Она села.

— Мать мне рассказала, чем ты по выходным занимаешься. В Милан ездишь, на кастинги какие-то.

Глава 3. Показ Armani

Март 1997 года. Милан.

Город встретил её дождём. Не тем ласковым весенним дождём, который пахнет цветами и надеждой, а холодным, моросящим, промозглым таким, что проникает под воротник, забирается в рукава, заставляет вжимать голову в плечи и бежать, не разбирая дороги. Ада выскочила с вокзала Централе, подхватила чемодан и на секунду замерла, оглушённая.

Милан гудел.

Огромный вокзал выбрасывал из себя толпы людей, и все они куда-то бежали, спешили, толкались, говорили по телефонам, размахивали руками. Такси сигналили, автобусы пыхтели выхлопными газами, где-то играла уличная музыка, а над всем этим висело серое, тяжёлое небо, низкое, как потолок в подвале.

Ада подняла воротник старой куртки и побрела к автобусной остановке. В кармане лежала бумажка с адресом: Via Spiga, пансион синьоры Галли. Сто двадцать тысяч лир в неделю. Последние деньги.

Автобус был набит битком. Ада втиснулась с чемоданом между какой-то толстой синьорой и студентом с рюкзаком, вцепилась в поручень и смотрела в окно. Милан проплывал мимо серый, мокрый, но невероятный. Высокие дома с коваными балконами, витрины магазинов, где стояли манекены в таких нарядах, что дух захватывало, кафе, из которых пахло кофе и свежей выпечкой. Город жил. Дышал. Пульсировал.

На Via Spiga она вышла через полчаса. Улица оказалась тихой, даже сонной — в двух шагах от модных бутиков, но сама по себе незаметная, жилая. Дом номер двенадцать был старым, пятиэтажным, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой деревянной дверью. Лифта не было. Ада поднялась на четвёртый этаж пешком, чемодан грохотал по ступеням, и на каждый этаж выходили любопытные соседи посмотреть, кто это там шумит.

Дверь открыла сухая пожилая женщина с пронзительными глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Синьора Галли оглядела Аду с головы до ног, задержалась на потёртой куртке, на старых кедах с отклеившейся подошвой, на лице, которое пыталось казаться уверенным.

— Та самая Ада? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Мне о тебе Татьяна рассказывала. Иди, покажу комнату.

Комната оказалась крошечной. Кровать, стол, шкаф и окно во внутренний дворик, где росли чахлые деревья и сушилось бельё на верёвках. Обои в цветочек, выцветшие, с тёмными пятнами в углах. Пахло сыростью и старыми вещами.

— Туалет и душ в конце коридора, — отчеканила синьора Галли. — Общие на всех. Горячая вода есть только утром и вечером, по часу. Стирать в подвале, машинка платная, пять тысяч за раз. Курить в комнатах нельзя. Гостей водить нельзя. Мужчин водить нельзя вообще.

— Я не курю, — тихо сказала Ада. — И мужчин у меня нет.

— Это хорошо. — Синьора Галли чуть смягчилась. — Плата за неделю вперёд. Сто двадцать тысяч лир. Если задержишь вылетишь без разговоров. У меня очередь из желающих.

Ада отсчитала деньги. Осталось сто восемьдесят тысяч лир. На две недели жизни, если экономить так, как она умеет — хлеб, вода, иногда фрукты с рынка под закрытие, когда продавцы отдают за бесценок.

— Завтракать можешь на кухне, — добавила синьора Галли уже в дверях. — Продукты подписывай. Чужое не бери. Ужин готовь тоже там. И не шуми ночью, соседи жалуются.

Дверь закрылась. Ада осталась одна.

Она села на кровать, матрас оказался жёстким, пружины впивались в спину, и вдруг улыбнулась. Впервые за весь день. Это была её комната. Крошечная, дешёвая, с сырыми углами и ободранными обоями, но её. Её личное пространство. Первое в жизни.

Вечером она познакомилась с соседками.

Они ворвались без стука, высокая смуглая девушка с копной чёрных кудрей и громким голосом, а за ней вторая, блондинка с серьезными глазами и идеальной кожей, которая, казалось, светилась изнутри.

— Ада! — заорала черноволосая, влетая в комнату. — Приехала! Ну наконец-то! А это Лена, она русская.

Блондинка улыбнулась тихо, чуть грустно.

— Привет. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом.

— Привет, — растерянно ответила Ада.

— Пойдём чай пить! — скомандовала Татьяна. — Знакомиться будем. Бросай вещи, потом разберёшь.

Кухня оказалась такой же маленькой, как комната Ады, но уютной. Стол, застеленный клеёнкой в цветочек, старый холодильник, газовая плита с обгоревшими конфорками, полка с чашками и все разные, видимо, свои у каждой. Татьяна разлила чай по кружкам, выставила на стол печенье в надорванной пачке.

— Ешь, — кивнула она Аде. — Не стесняйся. Мы тут все свои. Деньги потом отдашь, если хочешь, а пока угощаю.

Ада взяла печенье, откусила кусочек. Вкус детства такое же она ела в Нессо, запивая цикорием.

— Ты откуда? — спросила Лена, помешивая чай.

— С озера Комо. Деревня Нессо.

— О, деревенская! — усмехнулась Татьяна. — Будешь тут у нас самой честной. Я из Сан-Паулу, Лена из Сибири. А ты из итальянской глубинки. Колоритно.

— Сбежала от парня, который хотел на мне жениться и посадить дома — знаешь, такие итальянские штучки? Только он бразилец, а суть та же. Теперь вот модель. Почти.

— Почти? — переспросила Ада.

— Пока на хлеб с водой хватает. — Татьяна хлопнула ладонью по столу. — Но ничего, прорвёмся! Мы ж девки боевые. Ты главное не паниковать. Завтра первый день?

Глава 4. Огни Милана

Март в Милане пахнет весной и надеждой. Воздух становится мягче, на деревьях в парках набухают почки, а по утрам уже не так холодно ждать автобус на остановке. Ада любила это время. Любила выходить из пансиона и вдыхать этот воздух городской, пахнущий бензином и выпечкой из ближайшей булочной, но такой живой, такой настоящий.

После показа Armani её жизнь изменилась. Сначала робко, потом всё быстрее, как снежный ком, катящийся с горы.

Первая статья появилась через три дня. Ада сидела на кухне пансиона, пила дешёвый чай, когда влетела Татьяна с газетой в руках.

— Ада! Смотри! — закричала она, тыча пальцем в страницу.

На пятой полосе Corriere della Sera была небольшая заметка и фотография та самая, с показа. Ада в чёрном платье, с холодным взглядом, с идеальной осанкой. Подпись гласила: «Новое лицо Armani: дебют Ады Росси произвёл фурор за кулисами миланской недели моды».

Ада смотрела на своё лицо, напечатанное на газетной бумаге, и не веря своим глазам. Это она. Её лицо. В главной газете страны.

— Ты теперь звезда! — Татьяна обнимала её, прыгала вокруг. — Звезда, понимаешь?

— Это просто заметка, — пыталась остудить её пыл Ада, но внутри всё пело от счастья.

Через неделю позвонила Бьянка.

— Росси, поздравляю. Тобой заинтересовались. Есть предложение от Vogue Italia. Съёмка для майского номера.

— Vogue? — Ада не верила своим ушам. — Вы шутите?

— Я никогда не шучу. В пятницу, в десять утра, студия на Via Tortona. Не опаздывай.

Ада положила трубку и заорала. Так громко, что прибежали Татьяна с Леной, думая, что случилось что-то ужасное.

— Vogue! — кричала Ада. — Меня зовут в Vogue!

Они обнимались, прыгали, визжали, и даже суровая синьора Галли выглянула из своей каморки и проворчала что-то про сумасшедших девиц, но улыбнулась.

Съёмка для Vogue оказалась испытанием похлеще показа Armani. Ада приехала в студию за два часа боялась опоздать. Её встретил фотограф, знаменитый, с мировым именем, которого она видела только на обложках журналов. Он был сух, немногословен и требователен.

— Ты новая? — спросил он, оглядывая Аду с головы до ног. — Раздевайся. Начнём с белья.

Ада разделась. В студии было прохладно, кондиционеры работали на полную, и кожа покрылась мурашками. Она стояла посреди белого фона, чувствуя себя ужасно голой и неуверенной.

— Не дёргайся, — сказал фотограф. — Дыши ровно. Смотри в камеру. Представь, что ты одна. Что никого нет. Только ты и я.

Ада закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла. Посмотрела в объектив.

Щелчок.

— Хорошо. Ещё.

Четыре часа съёмки. Сто двадцать кадров. Десять переодеваний. Три стилиста, два визажиста, один парикмахер. К концу дня Ада валилась с ног, но была счастлива.

Через месяц вышел номер. Ада купила его в газетном киоске на вокзале и долго рассматривала разворот, где была она. Не та Ада из Нессо, которую дразнили жердью, а другая красивая, уверенная, настоящая красавица.

Она отправила журнал домой, матери. С запиской: «Это я, мама. У меня получилось».

Мать позвонила через два дня, плакала в трубку и говорила, что все соседи уже видели, что синьора Моретти, учительница, прислала поздравления, что отец гордится, хоть и молчит.

— Только ты береги себя, доченька, — говорила мать сквозь слёзы. — Там, в этом вашем Милане, береги себя.

— Берегу, мама. Как вы там?

— Всё хорошо. Крышу починили, деньги твои помогли. Отец на стройку вышел, потихоньку. Мартина в школе отличница, Маттео по тебе скучает, всё спрашивает, когда тётя Ада приедет.

— Скоро приеду. Обещаю.

Деньги начали появляться. Сначала небольшие суммы за съёмку в Vogue заплатили миллион лир. Для Ады, привыкшей считать каждую копейку, это было целое состояние. Она отправила домой семьсот тысяч матери на крышу и лекарства отцу. Себе оставила триста на жизнь, на пансион, на еду.

Потом были новые предложения. Реклама для косметического бренда. Съёмка для испанского Vogue. Каталог для немецкого универмага. Деньги потекли ручьём, и Ада отправляла почти всё домой. Мать сначала отказывалась, говорила: «Ты себе оставь, доченька, тебе там надо», но Ада настояла.

— Это для вас, мама. Я обещала.

Через полгода родители переехали в новый дом. Не просто новый, а большой, красивый, с просторными комнатами, новой крышей, тёплыми стенами и большим садом. Ада настояла, чтобы они взяли самый лучший вариант из тех, что нашлись в Нессо. Мать плакала, когда въезжала в этот дом. Отец молча обошёл все комнаты, потом подошёл к Аде, обнял её и долго не отпускал.

— Спасибо, дочка, — сказал он тихо. — Ты нам такую жизнь сделала.

— Это вы мне жизнь сделали, пап. Я просто отдаю долги.

Мать, по настоянию Ады, наконец-то оставила работу. Совсем. Ада сказала твёрдо: «Хватит, мама. Ты своё отработала. Теперь отдыхай». И мать послушалась. Она занималась домом, детьми, садом. Впервые в жизни у неё появилось время на себя. Она ходила к соседкам пить кофе, читала книги, которые раньше никогда не успевала читать, и каждый день звонила Аде.