Сфера

Предыстория (где вы узнаете о том, как ушёл Костя и появился Эдвин).

Свет бился в сознании пытаясь найти выход, выбраться из узкой черепной коробки. Оглушительный звон сотрясал шаткие мысли, но я никак не могла понять, откуда он раздается. Я напрягла все свои силы, пытаясь разодраться склеившиеся ресницы, но вязкая густая чернота затопила веки, нагружая их тысячью тонн. Воздух пузырьками вспарывал грудь, поднимаясь вверх. Руки терялись в ошметках боли. Ноги не существовали.

- Держись, не уходи, - кричал кто-то издалека. Голос, как и его призывы расползались чернильным пятном, гася ослепительно-болезненный свет. Я открыла рот, пытаясь попросить повторить, но неожиданно провалилась куда-то в самую толщу времен.

Следующее пробуждение было неожиданно тихим. Я просто поняла, что выспалась и больше не могу спать. Глаза открывались с трудом, кажется, я даже различила скрип своих век. Ужасно хотелось пить, как будто я миллион лет не брала ничего в рот.

Зеленые больничные стены темнели в сумраке приближающейся ночи. Я попыталась оглядеться, но шея была плотно обхвачена жестким воротником, лишающим возможности пошевелиться. Я скосила глаза, пытаясь понять, есть ли кто-нибудь ещё рядом.

Справа стояли две пустые койки. В окно навязчиво светил уличный фонарь. Я попыталась приподняться, чтобы позвать хоть кого-нибудь, но тело было неподвижно. Я прищурилась и смогла различить витки бинта и гипсовые слепки на обtих ногах. Даже такое крохотное движение потребовало невероятных усилий. Я устало откинулась обратно, чувствуя нарастающее жжение в груди.

Где-то сбоку присоседилась мысль, что меня не могли оставить здесь одну и кто-то обязательно зайдет, и увидит меня, и, наконец, даст мне попить.

Я прикрыла веки, пытаясь вспомнить почему оказалась здесь.

Светлые глаза Кости насмешливо прищурены. Он не смотрит ни на кого так, кроме меня. Иронично и сдержанно. Уверена, он этот взгляд тренирует, чтобы казаться круче, чем есть. Чувствует он себя, наверняка, каким-нибудь лихим парнем из вестерна. А ещё где-то на самом дне его взгляда просьба: забудь о моём возрасте, это неправда, что ты старше. Дело не в том, что ты родилась до двадцать первого века, а я в нулевых. Дело в том, что у меня в голове.

Я радостно ему улыбаюсь, щурясь на солнце.

- Блин, я так рада, что ты приехал!

Мы обнимаемся. Он - осторожно и немного отстраненно. У него теперь есть девушка. Хотя и раньше он слишком щепетильно относился к личному пространству. Я крепко прижимаю его к себе, стараясь растопить его скрытое смущение.

- Ну, я же не мог бросить тебя здесь, - он улыбается краем рта, а я замечаю, что он теперь выше меня не на пару сантиметров, а на целую голову. Толстовка и кожанка скрадывают ещё подростковую худобу, но плечи уже сейчас слишком широкие, чтобы как следует его обнять.

- Ну… я бы как-нибудь на такси или на автобусе добралась, - растягиваю губы в улыбке, ничуть не стесняясь того, что зубы далеки от правильного прикуса.

Он пожимает плечами, как будто ему все равно, но я знаю, что задела его самолюбие. Ему нравится быть рыцарем на старом Урале Волке.

- Я очень тебе благодарна! Здорово, что ты приехал! Зайдем куда-нибудь? Или сразу поедем?

Он немного теряется. Наверно, не ожидал, что я потащу его куда-нибудь. Хотя здесь и некуда идти. В этом городишке удивительно мало интересных мест. Кажется, даже бара нет.

- Я не планировал куда-то заходить, - он снова усмехается и цепляет свой фирменный взгляд, встряхивает головой, раскидывая длинные пряди по плечам.

- Тогда поехали?

Он кивает и вытаскивает из-за спины шлем для меня. Я чувствую, как радостно внутри подпрыгивают немного бешенные единороги. Я, наверно, сейчас даже затанцевала, если бы не усталость после четырех часов дороги в душном автобусе.

Костя ловко перекидывает свою длинную ногу через седло мотоцикла и застегивает собственный шлем, терпеливо ждет, пока я справлюсь с курткой и своим шлемом.

- Держись крепко, на трассе будет страшно.

Волк рычит, ластится под руками Кости. Я изо всех сил прижимаюсь к спине Кости грудью, стараясь унять яростно стучащее сердце. Не знаю, чего больше – страха или возбужденного волнения.

Мы не в первый раз едем вместе, но первый раз по настолько оживленной дороге. Я чуть прикрываю глаза, чтобы не видеть, как мимо проносятся озеро, лес, машины. Я доверяю Косте, но не могу поверить, что сама решилась на эту поездку.

А потом неожиданно настигает эйфория. Ветер плещется за спиной, окружающее пространство сияет солнечными бликами. Где-то в груди разворачивается пружина чистой энергии. Я смеюсь, пытаясь выплеснуть хоть толику восторга от происходящего, но вместо этого только сильнее погружаюсь в водоворот полета.

Пока неожиданно что-то твердое с силой не вонзается в мою грудь, и я понимаю, что это спина Кости. Внешняя сила сдергивает меня с сидения и швыряет в воздух, ещё мгновение назад, казавшийся бесконечным. Мир колесом проносится перед глазами, путая краски и ощущения, смешивая горячую боль и напряжение беспомощности. Я даже не пытаюсь сопротивляться, только чувствую, как в голове яркими осколками взбухает свет, мешая осознавать происходящее.

О новых знакомствах (где будет ещё немного предыстории и самая малость самой истории).

Через несколько недель я смогла сидеть, не сильно морщась от боли. Меня навещали друзья и семья, приезжал Егор. Мы много разговаривали. Однажды он рассказал о том, что Костя пришёл в себя. Я постаралась не выдать свою радость от этой новости.

Но большую часть времени я всё равно проводила одна. Егор работал в трехстах километрах от меня, а я думала о Косте. Это почти превратилось в навязчивую мысль. При мысли о нём перед глазами вставали обломки верного волка и болезненная синева.

Мы познакомились с Костей, когда ему едва исполнилось четырнадцать лет. Высокий и нескладный подросток с мрачным взглядом и частыми истериками выбивался из сверстников. Уже тогда он очень много читал, и это сблизило нас. Хотя своей начитанностью он откровенно гордился, как будто книги сложились у него под ногами в высокую башню, поднимая его над окружающими. Ему нравилось быть хмурым, погруженным в свою недовольность миром. Однажды, когда мы гуляли, он уверенно заявил, что является падшим ангелом. Я не рассказывала ему, как потом, наедине с собой, смеялась над этим.

Со временем, его характер выровнялся. Он стал спокойнее, сдержанней и действительно глубже. Мы часто приходили друг другу на выручку. В последний раз это обернулось для нас обоих трагедией.

Через полтора месяца меня выписали.

Дома было привычно тихо и пустынно, хотя за время, проведенное в больнице, я забыла о том, как быть дома. Я смотрела на ровные полочки разномастных книг, механически гладила кошку и чувствовала, как вина и стыд поднимаются от груди вверх, затапливая щеки и глаза.

Получится ли когда-нибудь выпросить прощение у Кости и его родителей? Его родители отказались от идеи суда, но я всё равно чувствовала, что никогда не смогу вернуться к тем отношениям, что были раньше. Я была слишком виновата перед ним. Новостей о нём почти не было, поэтому я понятия не имела, насколько сильные он получил травмы.

Мама оставила мне новый телефон взаимен убитого в тот день. Обычная черная панелька со старой сим-картой. Егор забирал из полиции мой старый, разбитый в дребезги телефон.

Серые сумерки опускались на дом, обволакивая и пряча меня от собственных мыслей. Не выдержав, я протянула руку и взяла телефон. Посмотрела список контактов. Билайн, Егор, Костя… Я замерла.

Было бы глупо надеяться, что номер у Кости не изменился, но я не выдержала. Глухие гудки бились прямо в грудной клетке. Каждый вязкий звук отдавался частым перезвоном моего сердца. Я затаила дыхание. Мысленно я уже плескала словами, разбрызгивая чувства, но гудки всё тянулись и тянулись.

- Абонент не отвечает, позвоните позже, - сообщила безликая женщина, и я нажала на отбой.

Кажется, эти гудки навсегда поселились в моей голове.

Не понятно, на что надеялась?..

Когда мама вернулась со смены, я всё ещё не спала. Лежала на кровати и смотрела в пустоту. Летняя ночь, серая и тусклая прилипла к стеклам окон. Вдалеке ритмично взвигивала чья-то сигнализация. Глаза пекло, словно осколки стекла остались в них.

На какой-то мамин вопрос, я отвернулась к стене и сделала вид, что ворочаюсь во сне. Лучше так, чем она услышит мой заплаканный голос.

После возвращения домой я снова начала носить очки – на линзы денег не было, все уходило на лекарства. Очки мне слегка не подходили, поэтому даже в них приходилось щуриться. Вечерами я звонила Косте, чтобы послушать гудки. Номер всегда не отвечал, хотя телефон, судя по всему, был включен. Наши общие друзья говорили, что им он тоже не отвечает и не здоровается, хотя они видели его пару раз на улице.

Очередным вечером, набирая его номер скорее на автомате, чем действительно надеясь на результат, я дала себе зарок больше ему не звонить, если в этот раз не получится.

- Слушаю, - раздалось в трубке. Низкий бархатистый голос произнес это слово так осторожно и сдержанно, что я невольно задержала дыхание. – Говорите.

- Костя, - я попыталась выдохнуть, но горло судорожно сдавила густая боль.

Он помедлил, а потом так же осторожно, как и в первый раз ответил:

- Я вас слушаю.

Мне показалось, что он тоже не дышит, будто боясь, что сейчас случится что-то страшное.

- Это Катя. Как ты? – я тихо всхлипнула, стараясь, чтобы он ничего не услышал.

- Катя? – переспросил он. – Я в порядке. Что-то случилось, Катя?

Та неловкость, с которой он произносил моё имя, обнажила происходящее. Я глубоко вздохнула, готовясь прикоснуться к оголенным проводам – произнести это.

- Ты меня помнишь?

Его выдох словно пошевелил мои рассыпанные по плечам пряди.

- Нет, прости, - голос Кости погрустнел. Я представила, как много лет назад он огорченно складывал брови домиком и терялся от печали.

- Это со мной ты попал в аварию, - стекла разрезали глаза, стекая солеными каплями по щекам.

- Я вообще ничего не помню, Катя, - Костя глухо вздохнул.

- Ты сейчас дома? – я приложила все силы, чтобы боль не пробилась дальше груди.