Сгорая в пламени заката

Пролог

Атрос — славный город белокаменных башен и золотых львов настигли времена, когда хаос и беззаконие именовались новым законом, а свет надежды стал зыбким и неуловимым сродни снам по утру. Всякий, кто смел пересечь ворота столицы великой империи, невольно водружал на себя тяжесть разочарования. Тоска окутала туманом посеревшие в забвении улицы. Деревья и сады, некогда потрясающие воображение, лишились ухода заботливых рук и погибли. Былая торжественность алых знамен сохранилась только в памяти тех, кто лицезрел ее воочию. Все превозмогала тишина: исчезли голоса, крики, смех и высунутые из окон головы, голодные до последних сплетен.

Головы отныне лежали под эшафотом на главной городской площади с безмолвно открытыми ртами, как и в момент, когда смерть застала врасплох.

И только ярко-красные плащи мелькали огоньками жизни на фоне общего увядания. Но это был не тот огонь, что сеет свет и тепло. Этот огонь оставлял после себя лишь истлевающий хаос. Когда по городу прокатывался замогильный гул колокола Храма Надежды и Утешения Святого А́ммия, на улицах появлялись члены Ордена Рассвета, облаченные в цвета гнева божьего и рабского смирения. Алые плащи поверх белых ряс развевались знаменем страсти к праведности, напоминая о всей крови, что пролита во имя святого дела. Каждый, кто слышал звон рока, прятался в страхе стать жертвой беспочвенных обвинений в самом страшном преступлении — пособничестве еретикам. Орден Рассвета славился неусыпной бдительностью и ледяной беспощадностью, служа цели освободить человечество от оков тьмы: вампиров, демонов, богопротивной магии.

И даже с наступлением ночи борьба ордена не стихала. Пока одни «красные плащи» выискивали скверну в городе, другие выполняли долг перед Всевышним в тюремной крепости Меканта.

Крепость громоздилась на берегу реки, плавно изгибавшейся через Атрос. Стены, сложенные из грубого камня, стояли монументом непреклонной мощи закона. Устремленные в небо башни и бойницы зорко следили за каждым движением, блюдя покой этого мрачного бастиона, пока внутри все содрогалось от воплей, взывающих о милости и избавлении. Как известно, допросы ордена инквизиции лишены всяких признаков гуманности.

К вратам крепости вел мост, выгнутый над водой в подобие грустной улыбки. Он служил единственной дорогой в Меканту, и каждый осужденный, оказавшись меж берегами, ощущал неотвратимость своего пути. Под темной вуалью ночи Меканта высилась строгими чертами и даже в колышущемся зеркале реки внушала впечатление несокрушимой стойкости.

И в этот поздний час тюремные коридоры огласил грузный звон цепей. В комнату для допросов ввели Годвина Грэймона. Послужной список этого человека вызывал уважение: художник дардийской гильдии мастеров, ветеран войны, декан Академии Святого Анариела. Но на сегодняшний день он не мог оправдать все свои звания. Минувшую войну с соседним королевством Годвин мечтал забыть как страшный сон и давно растерял военную удаль, а пост декана он покинул еще до того, как академия пала жертвой диверсии, коих за последний год случалось немало. Однако как художник Годвин проявлял себя бесстрашно — провокационные плакаты, иллюстрированные его рукой, висели по всему Атросу, как флаги в торжественный день.

Чем жутко досаждали ордену.

А посему нетрудно догадаться, что Годвина арестовали, возлагая на него роль зачинщика восстания. Те, кто отвергали борьбу с тьмой, становились врагами Церкви и императорского престола, ведь всякое неповиновение грозило раздорами в государстве. Такие, как Годвин, — объединенные стремлением к свободе, — стояли против жестокого гнета инквизиции и ее кровавого произвола.

Комната для допросов, тускло освещенная закрепленными на стенах фонарями, производила впечатление убогой коморки и не слишком олицетворяла место поиска правды в наивном представлении человека, ожидавшего более ужасающих условий. Теплый свет рассеивался по каменному помещению, создавая играющие с воображением тени; в центре располагалось грубое деревянное кресло, снабженное железными оковами. Именно к нему и пристегнули арестованного. Рассеченное застарелым шрамом лицо Грэймона оставалось спокойным, будто он не ощущал давления происходящего. Его проницательные глаза воззрились на тюремщика с уверенностью, несвойственной положению. Годвин держался с достоинством, несмотря на внутреннюю дрожь волнения, вот-вот готовую пробиться сквозь напускное равнодушие.

Над ним угрожающе навис инквизитор — мужчина внушительной физической мощи, созданный из ненависти и страстного желания доказать свое превосходство. Вышитые золотой нитью крылья ангела на алом одеянии олицетворяли собой знак божественного присутствия. Лицо человека скрывала маска, как правило, внушающая ужас каждому, кто душой готовился к истязаниям. Ледяной взгляд в прорехах красноречивее слов сообщал о неминуемой расправе.

С холодившим жилы спокойствием инквизитор задал первый вопрос. Его голос зазвучал эхом смертного приговора:

— Годвин Грэймон, ты осознаешь, что распространяемые по городу плакаты — это не пустые слова и картинки? Имею основания полагать, что ты один из зачинателей пропагандистской кампании против Церкви. Сперва я хочу знать имена тех, кто вместе с тобой возглавляет подпольное движение «Кровь и Воля».

— Провались к дьяволу, — враждебности Грэймона хватило бы, чтобы сотрясти весь город до основания, — я тебя не боюсь.

— Не боишься? — глаза инквизитора засверкали, будто в словах арестованного он услышал вызов. — Я ведь еще даже не начал, но раз тебе так не терпится, то готов сию минуту продемонстрировать, что такое настоящий страх.

Глава 1. Судьба избранного

Аэлисс де Мерсье был не из тех, кого можно напугать смертью. Он смотрел на нее сквозь призму иронии…

— Ну надо же, кто сегодня в центре внимания. Любопытно, почему именно тебя объявили «избранным»?

Аэлисс курил табак возле храма владычицы теней — Амалеи, когда мимо проскочило насмешливое лицо его давнего знакомого Курта Ласситера.

— Любопытство бывает чревато простреленными коленями, — ответил Аэлисс со столь невозмутимым спокойствием, будто в его словах не нашлось места ни грамму угрозы.

Курт ничего не сказал, только покачал головой. Можно было даже найти в этом жесте признак разочарования, если бы Аэлисс — суровый, недружелюбного вида мужчина — изначально обладал хотя бы толикой чар.

Аэлисс де Мерсье был не из тех, кого можно напугать смертью. Он смотрел на нее сквозь призму иронии и непринужденной уверенности, словно на старого друга. Его не сдерживал страх неизвестности, а мысль, что судьба «избранного» могла принудить безропотно принести себя в жертву, не находила отклика в душе. Аэлисс воспринимал грядущую аудиенцию не приговором, а неизбежностью. Куда сильнее его занимало то, что именно он оказался достойным такой чести.

«Избранный» — все смаковал Аэлисс, как асденское вино. В ряду последователей темной богини он был одним из многих, но именно его имя вырвали из серой обыденности, чтобы вознести к лаврам высокого признания.

Вряд ли Амалея — священная фигура, прядущая ночной шелк, — могла ошибиться. Ее изображали женщиной в тонкой вуали, ласкающей изящные формы, которые могли показаться уязвимыми чужому взгляду. Но сила богини таилась вовсе не в физической мощи. Она — хранительница воров, ассасинов и ночных тварей, ведомых зовом теней. Покровительница тех, кто крадется по темным улицам и во тьме ищет живительный источник. Скрытность и внезапность — вот главные козыри Амалеи против мускулов и стали. Во мраке ее власть, и даже самый искусный меч не сразит тех, кто исчезает в черной мгле столько же внезапно, как мираж в пустыне.

Единственный храм Амалеи обосновался на отдаленных окраинах небольшого городка Флэтгейт, расположенного западнее имперской столицы. На первый взгляд трудно было назвать это сооружение храмом в привычном понимании. Возвышаясь остроконечными пиками, вытянутыми как клыки чудовища, оно словно намеревалось достичь облаков, чтобы расцарапать их самым беспощадным образом. Стены особняка, сложенные из потемневшего камня, испещряли трещины и черная плесень неизвестного происхождения; на кровле башен местами отсутствовала черепица, уступая зияющим проломам. Иначе говоря, обрисованное жуткое здание представляло собой полную противоположность светлым, благолепным храмам империи.

Жители Флэтгейта предпочитали обходить это место стороной, ужасаясь не только его внешнего вида, но и сложившихся легенд. Поговаривали, что в стенах особняка обитали заблудшие души, и ночами их шепот манил обещаниями власти, богатства и других дьявольских искушений. Никто из горожан не осмеливался приблизиться к темной обители, не говоря уже о том, чтобы войти внутрь — подобное безрассудство равнялось бы самоубийству. И это к лучшему — незачем кому-то знать о пристанище жрецов Амалеи, поклонение ей — запретное таинство.

В Аклэртоне любая религия, предающая Всевышнего, считалась недопустимой ересью.

В общем, Аэлисс вошел в здание, называемое у людей его веры храмом. Его глаза, натренированные видеть во всех оттенках ночи, без труда распознали детали зала. Окна, заросшие мхом и паутиной, заколочены. Высокие колонны поддерживали свод, почти потерявший всю прочность; от их громоздких оснований по полу змеились глубокие трещины. В воздухе звучали нестройные шепоты, словно доносившиеся из другого мира, то растворяясь в тишине, то вновь набирая силу, повторяя: «Она ждет тебя». И Аэлисс смиренно двинулся вперед.

Центр зала занимал алтарь из грубо обработанного камня, освещенный слабым мерцанием свечей. Над святыней висел скелет, покоившийся в ритуальном положении. Его кости, обвитые рваной и изъеденной временем таканью, свисали с толстых, железных цепей, плененные, видимо, навечно. Но примечательно другое — эти святые мощи были столь огромны, что при взгляде на них трудно поверить в существование такого выдающегося человека.

Настолько выдающегося, что его ободрали до костей и вывесили как образ мученика.

Перед алтарем ждала женщина в платье, вышитом поблескивающей золотой нитью. Красный, струящийся к полу подол напоминал поток крови; перчатки, украшенные изящными рюшами, подчеркивали умение держать себя, а широкое жабо добавляло образу аристократической недосягаемости. Лицо скрывала белая маска с изображением алых слез, которые будто должны были сообщать о страданиях, недоступных осмыслению всякого. Голову женщины покрывала черная вуаль, ниспадая ей за спину мягкой тенью.

Жрица выглядела подобающе мигу таинства.

— Приблизься, дитя Амалеи, — растекся по залу посеребренный лаской голос.

Аэлисс покорился и преклонил колени перед женщиной. Несмотря на свой скверный нрав, к жрице Амалеи он выказывал уважение. Все-таки вера была для него опорой, которую никто не в силах отнять.

— Амалея благоволит тебе, Аэлисс. Ты избран нашей Матерью-богиней для выполнения особого поручения.

Обычно Аэлисс умело владел собой, устойчивый к влиянию чужих слов, но услышанное прозвучало так, что он внезапно охватился холодным потом.

— Почему я, Хранительница? — язык Аэлисса стал неповоротливым и сухим, — чем я удостоен такой чести?

— Нам неизвестны замыслы Матери, судить о них мы не в силах. Поднимись с колен, встань. С тобой хочет встретиться Видящий.

Жрица повела за собой в комнату, где среди еще более густого мрака прятался человек. За его спиной возвышалось зеркало, небрежно, как в спешке, прикрытое пыльной тканью. Одинокая лампа, сверкавшая в углу, выхватывала из теней мужчину, сплошь покрытого татуировками. На груди шрамами было закреплено око — символ Амалеи. С шеи Видящего свисала тяжелая железная цепь, должная служить напоминанием о принятии рабства и смирении перед неизбежным. Именно холодный металл наибольшим образом давал о себе знать, когда глаза совсем не помогали — их скрывала красная материя, плотно обвязанная вокруг головы.