Сгореть на работе

Пролог

8:15
Я варю кофе.

За девять лет я научилась определять, какой сегодня будет день, по звуку шагов лифта.
Если Кирилл Андреевич выходит ровно в 8:10 - день нормальный. Будет кофе, почта, пять встреч, подписание документов, в 19:00 я уйду.
Если выходит в 8:30 - у него бессонница. Значит, ночью думал о сделке. Значит, будут правки в стратегии. Значит, в 19:00 я не уйду.
Если выходит в 7:45 - всё плохо. Значит, он уже в офисе час. Значит, он переписывался с сингапурцами. Значит, сегодня будет война, и я - её штаб.

Сегодня он вышел в 9:10.

Я не сразу поняла, что это значит. Просто увидела: рубашка без пиджака. Волосы чуть влажные. В одной руке - стакан тыквенного латте из кофейни на Пятницкой, в другой - бумажный пакет с круассаном.
Он не ест круассаны. Он ненавидит выпечку. У него режим питания, составленный нутрициологом за 400 тысяч в год. Но он ел круассан.

— Алис, — сказал он. — Закажи букет. Самый большой. И меренговый рулет.
Я кивнула.
Я не спросила: «Вы в курсе, что в 10:30 совет директоров?», «Вы в курсе, что у нас зависла поставка из Малайзии?», «Вы в курсе, что я вчера ушла в 23:00 и у меня даже не было времени вымыть голову?»
Я просто сделала.
Потому что у меня ипотека.

---

9:15
Я звоню в цветы.
Я звоню в кондитерскую.
Я разношу почту и делаю вид, что не замечаю, как он пялится в телефон и улыбается.

За девять лет я видела его улыбку четырежды:

1. Когда мы закрыли сделку с Японией.
2. Когда совет директоров единогласно проголосовал за его стратегию.
3. Когда его кот впервые за три года слез с антресоли.
4. Сегодня. В 9:13. В экран телефона.

Я не знаю, кто там.
Мне 29, у меня нет на это времени.

---

14:20
Она приходит сама.

Я узнаю́ её за три секунды до того, как она открывает рот. Потому что у неё чёлка, которую она поправляет каждые 40 секунд. Потому что серьги в виде долек лимона. Потому что она несёт термокружку и явно ждёт, что её узнают.

— Я к Кириллу, — говорит она. — Он знает.
— Вы Лиза? — спрашиваю я.
Она удивлённо моргает. Ей приятно, что я знаю её имя. Ей кажется, что это значит, что он обо мне рассказывал.

Он не рассказывал. Просто я девять лет работаю с человеком, который меняет голос, когда говорит с ней по телефону. Я не слепая.

— Проходите, — говорю я. — У него окно до 14:45.

Она проходит. У неё смешная походка — чуть вразвалочку, как будто ей тесны туфли. Хотя туфли у неё балетки, им не тесно.
Я смотрю на календарь. В 14:45 — звонок с советом директоров. Предварительное голосование по слиянию.
Я ничего не говорю. Я не его мама. Я его помощник.

---

14:50
Звонок перенесён на 16:00.
Я пишу совету директоров, что у господина директора технические неполадки.
Мне 29. Я вру людям, которые старше меня вдвое и зарабатывают в десять раз больше. Я делаю это спокойно, потому что за девять лет я научилась врать убедительнее, чем говорить правду.

Из кабинета доносится смех.
Не его обычный смех — сухой, «я оценил вашу шутку, теперь давайте по делу».
Другой.
Как будто ему правда смешно.

Я смотрю в монитор.
У меня восемь непрочитанных писем, два неотвеченных звонка из Сингапура и договор, который нужно перевести до вечера.
Я закрываю вкладку с сайтом Сбера, где висит график платежей по ипотеке.
Я работаю.

---

23:10
Я выхожу из офиса.
Кирилл Андреевич всё ещё там. Она ушла в восемь, он остался. Сидит в кабинете с кружкой остывшего чая и даже не делает вид, что работает.
Я захожу без стука.
— Кирилл Андреевич. Завтра в 9:00 встреча с юристами по сингапурскому контракту. Вам нужны правки.
— Алис, — говорит он, не поднимая глаз. — Ты когда-нибудь влюблялась?
Я молчу.
Мне 29. У меня ипотека. Я не помню, когда в последний раз была на свидании, потому что последние пять лет мои личные отношения — это доставка еды и курьер «СДЭКа», который знает меня по имени.
— Спасибо, что спросили, — говорю я. — Доброй ночи.

Я выхожу.
Лифт едет вниз.
В стеклянных дверях отражается женщина в уставшем пиджаке, с пучком, из которого выбились волосы, и с тенью под глазами цвета индиго.
Я смотрю на неё и думаю: а ведь когда-то я носила серёжки.
Правда, не лимончики.

Глава Первая. Утро без благодати.

6:03

Телефон орёт.

Я ненавижу эту мелодию. Я поставила её на будильник три года назад, потому что думала, что под неё невозможно проспать. Ошибка. Под неё невозможно не проснуться с чувством, что твою жизнь монтируют без твоего согласия.

Я бью по экрану. Попадаю не туда. Будильник продолжает орать.

— Твою мать, — говорю я в подушку.

Подушка молчит. У подушки совесть есть.

6:07

Я сижу на кровати и смотрю в стену.

За окном ноябрь. За окном темно. За окном моя жизнь, которая могла бы быть, если бы я в 20 лет сказала «нет» на собеседовании в эту чёртову компанию.

Но я сказала «да». Потому что стажировка. Потому что перспективы. Потому что «это же Кирилл Андреевич, о нём все говорят».

Теперь все говорят не о нём, а о его причудах.

Я нашариваю телефон. 6:08. Проверяю почту — рефлекс, хуже чем у собаки Павлова. Восемь писем. Два из Сингапура, одно от юристов, пять — спам.

И одно от него.

«Алис, сегодня приеду к 10. Утро занято. Встречу с логистами перенеси на завтра. И закажи, пожалуйста, те пирожные, которые она любит. Из той кондитерской. Ты знаешь.»

Я знаю.

Я знаю, какие пирожные любит «она». Я знаю, что в той кондитерской принимают заказы за три дня, а у меня есть два часа. Я знаю, что встреча с логистами — это не просто «встреча», это согласование новых маршрутов для танкерного флота, и если её перенести, мы потеряем сутки, а с ними, возможно, и контракт.

Я ничего этого не пишу в ответ.

Я пишу: «Принято».

6:15

Душ. Волосы мокрые, времени сушить нет. Я закручиваю их в узел, выбиваются пряди — те самые, которые к вечеру будут торчать в разные стороны, как у человека, пережившего удар током.

Я смотрю на себя в зеркало.

Двадцать девять. Под глазами синева. На шее — след от подушки. Я выгляжу как женщина, которая не спит с мужчиной, а воюет с его календарём.

Раньше я красила губы. Теперь у меня в косметичке только консилер и надежда.

6:40

Кофе. Я пью его стоя, глядя в окно на пустую улицу. За девять лет я так и не купила кофемашину домой — зачем, если я пью его только на работе.

Телефон вибрирует. Опять он.

«И ещё. У неё аллергия на лактозу. Проверь состав. Пожалуйста.»

Я смотрю в потолок.

Пожалуйста.

Он никогда не говорил мне «пожалуйста». За девять лет — ноль. Я выигрывала для него суды, выбивала контракты, ночевала в офисе, врала налоговой с лицом, которому мог бы позавидовать агент ФСБ. И никогда — ни разу — он не сказал «пожалуйста».

А тут — аллергия на лактозу.

Я пишу в кондитерскую.

7:30

Метро. Час пик ещё не начался, но вагон уже полон людьми, которые, как и я, не выспались и ненавидят свою работу чуть меньше, чем безработицу.

Я вспоминаю, каким он был раньше.

Кирилл Андреевич. Тридцать шесть лет. Холодный, как скальпель. Когда он входил в переговорную, температура в комнате падала на два градуса. Он не повышал голос, не хамил, не позволял себе лишнего. Он просто — смотрел. И ты уже знал: договор должен быть идеальным, иначе ты зря занимаешь место.

Я уважала его. Я ненавидела его. Я училась у него.

Он никогда не спрашивал, как у меня дела. Никогда не интересовался, есть ли у меня парень, семья, планы на выходные. Я была для него функцией. Идеальной функцией, которая работает без сбоев.

Меня это устраивало.

Потому что функции не страдают. Функции не влюбляются. Функции просто выполняют задачи и получают зарплату, из которой каждый месяц уходит 47% на ипотеку.

8:10

Я вхожу в офис.

На ресепшене — свежие цветы. Не те, что я заказывала вчера. Другие. Пионы. В ноябре.

— Это кто? — спрашиваю я охранника.
— Курьер привёз в семь утра, — пожимает он плечами. — Записка там, внутри.

Я не читаю записку. Я и так знаю, кому и от кого.

Захожу в кабинет. Сажусь. Включаю компьютер.

Входящие: +12 писем.

Среди них — отчёт от службы безопасности. Я открываю, потому что это входит в мои обязанности — отслеживать всё, что касается первого лица.

Елизавета Андреевна Соболева. 22 года. Образование среднее специальное — колледж сферы услуг. Место работы: кофейня «Кофеин». Судимостей нет. Кредитов нет. В соцсетях — фотографии еды и цитаты про «найти своё предназначение».

Я закрываю файл.

Ей 22. Она носит смешные серёжки и варит кофе. У неё нет ипотеки. У неё нет сингапурских партнёров, которые ждут ответа вчера. У неё есть только время и чёлка, которую можно поправлять каждые сорок секунд.

И у неё есть он.

9:45

Он приходит раньше, чем обещал.

— Алис, — говорит он с порога. — Пирожные заказала?
— Да. Заберут в 11:00.
— Отлично. — Он сбрасывает пальто прямо на кресло для посетителей. Раньше он вешал его в шкаф. Раньше он вообще вешал вещи. — Я сегодня до обеда буду занят. Ни с кем не соединяй.

— У вас в 11:30 звонок с советом директоров.
— Перенеси.

Я молчу.

Он останавливается в дверях кабинета и оборачивается.

— Что-то ещё?

Я смотрю на него. На этого человека, который семь лет назад лично проводил со мной собеседование и сказал: «Мне не нужны сотрудники, которые боятся задавать вопросы. Мне нужны те, кто боится ошибиться».

— Ничего, — говорю я. — Я всё сделаю.

Он кивает и уходит.

За девять лет он ни разу не спросил, всё ли у меня в порядке.

Сейчас он смотрит сквозь меня, потому что думает о ней.

Я открываю календарь. Переношу звонок с советом директоров на 16:00.

Пишу юристам, что отчёт будет вечером.

Заказываю ей пирожные.

Я функция. Я работаю.

12:15

Я иду в столовую.

Это случается редко. Обычно я ем за столом, не отрываясь от монитора, и ненавижу тех, кто «обедает по-человечески». Сегодня я просто устала смотреть в экран.

В очереди стоят две девчонки из маркетинга. Им лет по 25. Они обсуждают, что у шефа, кажется, кто-то появился.

— Ты видела, он сегодня в пиджаке другого оттенка? — щебечет одна. — Он никогда не меняет оттенки. Это же прямо сигнал.
— Ага, — вторит вторая. — И цветы эти... Говорят, он сам в кондитерскую звонит. Сам!