Шаг назад

Глава 1. Вероника

Жизнь Вероники когда-то напоминала идеально сбалансированный механизм дорогих швейцарских часов. Каждая деталь, каждое тиканье были на своем месте, создавая гармоничное, уверенное движение вперед.

Её мир начинался с маленькой, уютной квартиры, пахнущей ванилью и маминым супом. Мама, Алла Витальевна, школьная учительница литературы, была её вселенной. Она научила Веронику не только читать между строк в классических романах, но и видеть боль в глазах незнакомого человека на улице. «Доброта, дочка, – это не слабость, – говорила она, поправляя очки. – Это единственное, что делает нас людьми среди машин». Отец, военный хирург, рано ушел из семьи, оставив после себя лишь фотографию в строгой форме и смутную легенду о блестящем враче. Именно эта легенда, переплетенная с детскими сказками о спасителях и героях, и определила путь Вероники.

Она горела. Медицинский университет не был для нее тяжкой учебой; это было посвящение в таинство. Пока другие зубрили латынь, она впитывала её, как язык давно утерянной родины. Её руки, тонкие и музыкальные (она в детстве занималась фортепиано), обнаружили невероятный талант к тончайшим манипуляциям. Преподаватели прочили ей будущее нейрохирурга или кардиохирурга – те области, где сходятся ювелирная точность, ледяная голова и горячее сердце.

Именно в ординатуре она встретила Артёма. Он пришел в их клинику с журналистским расследованием о новых методах лечения. Он был полной ее противоположностью: громкий, яркий, с искрой авантюризма в карих глазах и способностью говорить о сложном так, что становилось понятно даже ребенку. Он увидел в ней не просто уставшую девушку в халате, а «воина в белом, сражающегося с драконами болезней». Его восхищение было бальзамом для её души, уставшей от вида крови и страданий. Он ворвался в её чётко распланированную жизнь, как весенний шторм, с цветами у подъезда больницы в три часа ночи, с безумными поездками за город после суточной смены. Он говорил, что любит в ней эту силу, эту преданность делу. «Ты – мой личный герой», – шептал он, и она верила.

Свадьба была скромной. Мама плакала от счастья. Карьера Вероники набирала обороты: её хвалили, ей доверяли сложные процедуры, пациенты дарили благодарные взгляды. Они с Артёмом сняли светлую квартиру недалеко от парка. Казалось, часы её жизни идут безупречно. Она успевала все: быть блестящим хирургом, любящей женой, заботливой дочерью. Её доброта находила выход: она могла полчаса объяснять пожилой пациентке схему приема лекарств, купить йогурт для одинокого больного, остаться после смены, чтобы поддержать родственников прооперированного. Коллеги сначала уважали её, а потом стали этим пользоваться. «Вероника, ты же у нас золотые руки, подмени, пожалуйста!», «Вероник, ты же умница, возьми мой отчет, у меня голова болит». Она не отказывала. Отказать означало подвести, показаться некомандным игроком, разрушить тот образ «идеального врача и человека», который она сама в себе выстраивала, следуя маминым заветам.

Первой трещиной, глубокой и беззвучной, как раскол в фундаменте, стала болезнь матери. Рак. Вероника, привыкшая бороться с недугами и побеждать, столкнулась с врагом, против которого её скальпель и знания были бессильны. Она стала переводить маму из одной частной клиники в другую, платила бешеные деньги за экспериментальные терапии, проводила у её кровати все свободные минуты, читая вслух те самые книги, что когда-то читала ей мама. Артём сначала поддерживал, потом стал отдаляться. «Ты вся в этом, – говорил он устало. – Я тоже существую». Часы её жизни начали отставать, сбиваться с ритма. Стрелки нервно дёргались.

Мама угасла тихо, в один из мартовских дней, держа её за руку. С её уходом из мира исчез главный источник света и тепла. Вероника словно ослепла и оглохла. Остался лишь механический ритм работы, который она отстукивала, как робот. Но даже этот ритм дал сбой, когда, вернувшись домой раньше с несостоявшегося дежурства (её отпустили, узнав о горе), она застала Артёма не одного. На экране его забытого на кухонном столе телефона горели сообщения, полные такой простой, пошлой нежности и таких же пошлых обещаний, от которых её вывернуло наизнанку.

Развод был болезненным, унизительным. Артём, уже бывший, разводил руками: «Ты перестала быть женщиной, Вероника. Ты – ходячий халат, набор рефлексов и медицинских протоколов. Мне с тобой скучно. И холодно». Он забрал квартиру (она была оформлена на него), оставив ей лишь коробки с вещами и чувство чудовищной, нелепой ошибки. Предательство любимого человека ранило глубже, чем самое горькое признание в смерти пациента. Это был крах не просто семьи, а веры в ту историю, которую она себе рассказывала: о взаимопонимании, о поддержке, о том, что её сила кому-то нужна и ценна.

Она переехала в съёмную однушку на окраине. Серая коробка с запахом старого линолеума и соседскими скандалами за стеной. Работа, которая раньше была миссией, стала тяжкой необходимостью, единственным источником средств и… тюрьмой. Потому что именно там, в стерильных стенах, где она когда-то чувствовала себя рыцарем без страха и упрёка, теперь разворачивалась вторая часть её крушения.

Утро начиналось не с будильника, а с тяжелого, свинцового осознания, которое приходило за секунду до звонка. «Опять...» — выдыхала она в подушку, чувствуя, как голова, ещё не успев проснуться, уже тупо ноет в висках. Таблетка от мигрени, вторая за неделю, прилипала к сухому горлу. На кухне в раковине грустила вчерашняя чашка, а на единственном стуле лежала стопка неглаженного белья. Посмотреть на это было невыносимо. «Потом. Сделаю потом», — обещала она себе, зная, что не сделает.

Дорога в больницу была туннелем. Она вела машину на автопилоте, а в голове звучал один и тот же назойливый мотив: «Я никому не нужна. Совсем. Никому». Мама, единственный человек, для которого она была центром вселенной, теперь – фотография на тумбочке. Артём, чьим «личным героем» она была, нашёл себе другую сказку. Коллеги… Она сжала руль. Коллеги нуждались только в её руках, её времени, её безотказности. Как в функциональном инструменте. «Инструмент устал. Инструмент хочет сломаться».