Шальная магия. Здесь

Глава 1. Здесь

Глава 1. Здесь

Летний вечер мог порадовать и теплом, и мягким светом ещё высоко стоящего солнца. И веселым чириканьем воробьёв, и веселой, шумной игрой детей во дворах. Но как Люба ни пыталась растянуть губы, улыбки не получалось.

— Лето, солнце, теплынь! Надо улыбнуться, надо порадоваться, — твердила она себе.

Да, надо.

Надо бы.

Стоило бы.

Но не получалось...

Просто она устала. Устала, да. Плечи вот ломит, ноги переставлять тяжело, они будто камнями набиты, такой серой галькой, отшлифованной морем. Вроде уставать не с чего – весь день сидела, не тяжести таскала. Просто мало двигалась, да ещё жара, отеки. Полежать бы, задрав ноги на стену. Да только вряд ли получится: столько всего ещё нужно успеть сегодня!

Сощурившись, Люба вспоминала, мысленно заглядывая в холодильник: надо ли в магазин зайти? Белый и новый, агрегат был мал, но отчаянно пуст. Это вспомнилось легко: всё, что было приготовлено, она доела вчера, а из неприготовленного – только чеснок с желтоватым перышком, проросшим в холодильнике непонятно каким чудом.

Значит, и в магазин тоже надо, и готовить придется. Люба выдохнула — показалось, что тяжесть на плечах стала больше, а ноги отяжелели ещё сильнее.

— Надо радоваться! – уговаривала она себя, но всё, на что хватало её оптимизма – разглядывать собственные босоножки.

Они были поцарапанные и немного пыльные. А ещё — неновые. Вздувшиеся на усталых ногах вены только подчеркивали эту неновость. И пыльность тоже. А ещё – необходимость если не педикюра, на который нет денег, то уж мало-мальского внимания к неухоженным стопам.

Люба, покусывая упрямо не улыбающиеся губы, всматривалась в переплетение ремешков и, уже обращаясь к босоножкам, повторяла, как заклинание: «Держитесь! Ещё чуть-чуть, всего-то до конца лета, а там…»

Улыбаться не получалось, зато отвлечься от грусти – вполне: другой пары летней обуви у Любы не было, а тратить деньги сейчас, когда до конца лета оставалось совсем немного, не хотелось. Да и не было их, денег этих. К следующему лету она накопит на новые босоножки, тогда и купит. А сейчас… «Держитесь, хорошие, держитесь!»

В единственные мысли, которые помещались в голове – неприятные, о босоножках, которые могут развалиться, о вечной нехватке денег и усталости — то и дело влезал отголосок утренней неприятности, которая получит продолжение вечером.

Усилием воли Люба прогоняла этот тихий шепоток, крадущуюся тревогу, настойчиво возвращая мысли к стареньким босоножкам: «Надо начать откладывать сразу после Нового года. Или даже раньше?» и по привычке – профессиональная деформация, не иначе – просчитывала, сколько нужно будет сэкономить в месяц, если начать с нового года, а сколько – если с первого сентября.

Это была нейтральная, удобная и даже уютная тема. Считая в уме, сбиваясь и начиная заново, легко не замечать шумных детей и старушек у подъездов. Одни напоминали о Никите, другие – о соседке Матвеевне. А если вспоминать о другой обуви, считать и пересчитывать, то этой темы хватит до самой квартиры. Ведь в шкафу, нарочно не спрятанные в коробку, немым напоминаем, стояли сапоги.

Люба успела весной в какую-то акцию их починить — мастер на углу то ли от скуки, то ли кто ему подсказал, предлагал поздней весной чинить зимнюю обувь. И починка обошлась недорого, и это было бы чудесно — замечательно, если бы была ещё одна пара на зиму. А вот на новые сапоги деньги собирались со скрипом, постоянно возникали какие-то вопросы, требующие финансов и мешавшие отложить то, что отложить было нужно.

Потому и не складывала Люба в коробку старенькие сапоги. Потому и уговаривала босоножки выстоять и не вводить её в траты.

И на фоне мыслей о сапогах и деньгах было удобно не думать о предстоящем разговоре. А говорить не очень хотелось. Даже просто думать было неприятно. Но спрятаться не получится, и разговор заводить придется.

Она ощущала во рту неприятную горечь, будто уже дышала тем запахом, говорила те слова, что нужно будет сказать, и слышала в ответ неприятные фразы, сказанные неприятным тоном, от которого она будет чувствовать себя снова молоденькой и глупой девчонкой, дурно воспитанной, лезущей не в свое дело.

— Вот справлюсь со всеми делами и сразу же сяду за магию! — уговаривала себя Люба, стараясь не замечать ноющее ощущение в желудке, не просто намекавшее, а откровенно скандировавшее об обеде более чем скромном и давно уже забытом, об ужине, которого нет, и для которого даже продуктов не было.

Так, спокойнее.

Люба медленно вдохнула, представляя, как усядется в любимое кресло…

Как возьмет в руки тонкие стальные спицы…

Как при первом прикосновении они будут холодить ладонь…

Как будут послушны её воле и станут успокаивающе позвякивать…

Как она, Люба, будет творить, и можно будет не думать о насущном, творить и дышать полной грудью, творить и жить той волшебной, сказочной, чудесной жизнью, где главные дела — примерять бальные платья и кружиться в танце, а не... Вот, кстати, она так и не решила, какое же обращение к дамам выбрать: фру или фрау?

Старые босоножки мерно щелкают твердой подошвой об асфальт, дом уже совсем близко, а на душе теплеет: надо решить, как благородную даму лучше величать? Немецкое «фрау» Любе не нравилось, а вот «фру»… Что она помнила про фру? Это из «Муми-троллей», кажется, которых она когда-то давно читала сыну. Или там было как-то по-другому? Фрекен?

Глава 2. Там

Глава 2. Там

Девушки сидели вокруг маленького столика. Ровные спины, изящный изгиб шей, у всех, кроме одной, в руках – рукоделие. А та одна, которая не вышивает, держит книгу и читает вслух. И сейчас была очередь Альбины читать.

— Учитесь говорить изящно, это украшает девушку, — наставляла фру Ромашканд, похлопывая собачьим стеком по ладони. — Чтение вслух – лучшее средство при подготовке к изящному разговору. Язык запомнит нужные слова, и в нужный момент красивые фразы сами станут выскакивать изо рта, а мнение света о вас взлетит до небес.

Фру высокая, прямая, как палка, и такая же худая. Со спины её можно принять за девушку. Даже медлительная, осторожная, — надо полагать, из-за возраста, — походка не выдавала её. Только лицо в глубоких продольных морщинах, словно его помяли, говорило, что фру давно, очень-очень давно немолода.

Бывшая придворная дама со свойственной ей неспешностью прохаживалась за спинами учениц, готовая в любое мгновенье исправить, вмешаться, воспитывать…

Она всегда прохаживалась. То ли боялась казаться старой и немощной, то ли и в самом деле ей не сиделось. А может, подавала пример. Потому что:

— Помните, что на вас всегда смотрят, всегда оценивают! Помните и соответствуйте!

Сама-то она помнила всегда и всегда соответствовала. Альбина же впитывала наставления и изо всех сил училась постоянно помнить и соответствовать. Надо сказать, что получалось у неё с переменным успехом. Иногда казалось, что всё удаётся и вот уже он, успех, рукой подать, и тут же случалось что-то такое, от чего встряхивало: «Не спать! Не расслабляться!»

И наоборот, когда казалось, что всё, сил больше нет, нужно всё остановиться, бросить и прекратить напрасные попытки, с неожиданной стороны приходил знак, что всё получается. Например, как это было с их поездкой в столицу, когда самым неожиданным образом всё устроилось к лучшему. Поэтому Альбина старалась. Старалась всегда и везде – правильно ли ступать, присесть ли за обронённым платочком, обмахиваться веером, изящно поворачивать голову или улыбаться.

Сейчас она читала вслух и изо всех сил старалась, чтобы язык запоминал нужные слова, и чтобы красивые фразы выскакивали сами, потому что мнение света для неё важно. И не просто важно, а архиважно!

Она проговаривала слова плавно, неторопливо, правильно, стараясь понять и запомнить, не забыть двигать губами несильно, аккуратно, при этом слегка улыбаясь. И кажется, у неё получалось.

Мадам кивнула, стукнула стеком по ладони — это было знаком передать книгу другой девушке, — развернулась и медленно двинулась вдоль сидящих вокруг рукодельного столика, такого маленького, что на нём помещались лишь нитки и ножницы.

Альбина, послушная знаку, передала томик соседке слева, ощущая, что, кажется, справилась и можно собой гордиться. Юнита, отложив вышивку, перехватила книгу.

И то ли это ложное ощущение успеха заставило напрячься, то ли фру, шедшая за спиной, воспринималась как опасный хищник, но на резкий свист Альбина среагировала до того, как узнала его — резко выпрямилась и прогнулась вперёд. Но наставница достигла цели, и пусть самым кончиком, но всё же дотянулась хлыстом. И удар ожег спину.

Альбина так и застыла с выпрямленной спиной, закусив губу и прикрыв глаза. На лопатке пульсировала боль, а показывать слабость не стоило, ведь «на вас всегда смотрят, всегда оценивают!», поэтому помнила и соответствовала — держалась, терпела. От боли и обиды под веками закипали слёзы. Но выпустить их? Нельзя! Потому и глаза крепко зажмурены.

От этого тишина в комнате обступила её плотно, будто укутала тяжелым ватным одеялом, заглушив все звуки. А когда ничего не видишь, уши слышат по-другому: отчетливее, ярче. И учащенное дыхание фру Ромашканд, звук её шагов, такой хоть и редкий, но нервный, слышны так, будто она шагает прямо за спиной. Хотя Альбина точно знает, что старуха уже отошла к окну – её всегда успокаивало что-то за пределами комнаты с «несносными фрекен».

…Люба остановила мерное движение спиц и задумалась, прикусив губу. Она потерлась спиной о спинку кресла, размышляя о словах. Если «фру» воспринималось ещё так сяк, то «фрекен» — как-то странно. Даже смешно. А она не хочет, чтобы смешно. Девочку вот жалко – её воспитывают нечеловеческими какими-то методами. Не до смеха вообще.

Взять, что ли, мадам и мадмуазель? Или вообще придумать что-то своё? Ладно, пусть пока побудут мадам и мадмуазель, а потом она, может, придумает, что-нибудь более подходящее.

…В комнате – ни звука, кроме шагов мадам Ромашканд. Ни скрипа стула, ни шелеста платья, ни вдоха. Будто, кроме старухи и Альбины, в комнате никого нет.

Чуть приоткрыв влажные глаза, девушка убедилась — все на месте, все перед ней. Застыли просто. Сидят как статуи, смотрят прямо перед собой, даже не моргают. Они всегда вот так замирают от ужаса, не глядят ни на неё, ни друг на друга.

Ну да, получить стеком – это и больно, и унизительно, и… да, обидно, очень обидно. И каждая боится звука хлыста, рассекающего воздух, боится боли, унижения. Хотя это и странно: инструмент дрессировки собак свистит только над Альбиной.

Стек мог упереться в шею любой из них, и это было знаком к тому, что нужно приподнять голову, в руку – и тогда воспитаннице приходилось двигать локтями и кистями более изящно, в поясницу – «Приседать за упавшей перчаткой нужно боком, дитя моё, боком!» Вот и всё, чего они могли бояться. А Альбине, и только ей одной, доставалось жестко, наотмашь, и только у неё на теле появлялись синяки. Болезненные. Чёрные. Которые приходилось прятать от матери.

Глава 3. Здесь

Глава 3. Здесь

Матвеевна думала долго. Дочь уже приехала, уже прожила у неё неделю, а старуха всё никак не могла решить, и в этих раздумьях изводила всех вокруг.

— Любовь! – строго говорила, встречая Любу поле работы у своей комнаты. – Погоди. Ты мне нужна.

За приоткрытой дверью была видна скорбная фигура дочери бабы Вали. И Люба останавливалась, с удивлением рассматривая Ирину, зажавшую ладони между колен и упершую взгляд в закопчённый потолок.

— Сходи вот в магазин, — строго приказывала старуха, безошибочно протягивая соседке деньги, — купи мне молока!

— Так вы ж не пьёте, Валентина Матвеевна… — оторопело отвечала Люба, пытаясь понять, что это за представление и какова её роль. Комедия это или трагедия?

— Тебе говорят купить, так купи! А пить или не пить… Я, может, вылью его потом. Не твоего ума это дело! – и от сердитости купюра в сморщенных руках бабы Вали начинала ходить ходуном. – Понятно? Не твои же деньги!

Люба пожимала плечами, заглядывая старухе за спину, и видела, как по бледной щеке Матвеевной дочери течёт слезинка. Кажется, это всё же была трагедия. И надо ли ей, постороннему человеку, влезать?

Ирина сквозь мокрые ресницы ловила взгляд Любы, легонько кивала, мол, иди, не спорь, и вновь зажмуривалась. Люба и шла, пожав плечами, в магазин, утягивая любопытного Тефика, уже засунувшего мордочку в комнату соседки.

Другой раз всё время, пока возилась с ужином, выслушивала толстую Людку, снова перегородившую дверь кухни. Переполненная эмоциями, та задыхалась, пересказывая ссору бабки с дочерью. И Люба, стуча ножом или шуруя половником, не в силах была сдержать дрожь отвращения и передёргивала плечами: слушать не хотелось, но и заткнуть разговорчивую соседку сейчас значило спровоцировать ещё один скандал, но уже с другими действующими лицами – собой и Людкой в главных ролях. Потому терпела. Молчала. Кивала, делала вид, что слушает. И, едва закончив, поскорее уходила к себе. Уходила, чтобы поесть в тишине и одиночестве, хоть это и урезало время от тихого вечера со спицами в руках.

Люба готова была и вовсе не браться за вязание, лишь бы не слушать этого причмокивания и жадного Людкиного сглатывания между фразами. Один в один как в фильмах ужасов, когда вурдалак присасывается к шее жертвы и пьёт кровь. Любу опять передернуло.

А ещё обычно необщительный в трезвом виде Димка поскрёбся однажды вечером в дверь.

— Любаш, это я, — тихо и доверительно проговорил в самую, кажется, дверную щель.

Люба как раз гладила. Вздохнула и потянулась к розетке – отключить утюг. Что это именно Димка, она не сомневалась: Тефик молчал, навострив уши, и стоял у самого косяка, принюхиваясь и двигая обрубком хвоста из стороны в сторону. Значит, кто-то знакомый. Свой.

А кто знакомый там мог быть, если называл её «Любаша», а никто из соседей не только так к ней не обращался, но и вообще к ней не заглядывал? Людка и её муж обычно разговоры разговаривали в кухне, Матвеевна – в коридоре, рядом со своей комнатой. Семёныч? Тот вообще раскрывал рот только для дела — поздороваться с бутылкой, а так-то Люба и не помнила его голос. Да и стук был характерный, не стук, а вот как сейчас, словно вороватая мышь скребётся.

Люба вплотную подошла к двери, осторожно открыла и, быстро выскользнув в коридор, закрыла её у себя за спиной – Димку в свою комнату она не пускала. Незачем. У него и своя есть.

Он, как всегда, стоял вплотную, норовя если не зайти, то хоть заглянуть, и всегда демонстративно отступал, показывая, что недоверие Любы и отсутствие гостеприимства его сильно обижают. Вот и сейчас он улыбнулся жалко-укоризненно и спросил с упреком:

— Не пустишь к себе?

Отвечать на подобные вопросы Люба не считала нужным, потому что в Димкину обиду не верила, а укоризной не прониклась, поскольку вины за собой не чувствовала.

— Что хотел? – спросила, вглядываясь в постаревшее лицо мужа.

Его в полутьме коридора видно было плоховато, более того, в таком свете морщины казались глубже, а глаза — совсем запавшими, будто утонувшими в глазницах. Всякий раз, вглядываясь в это лицо, она пугалась – это же и она, Люба, так постарела? И каждый раз себя успокаивала: время безжалостно, да, только к ней оно милосерднее, чем к тому, кто сам себя не любит и не бережёт.

Димка улыбнулся хоть и широкой, но жалкой и насквозь фальшивой улыбкой.

— Да спросить хотел… — начал он неуверенно и прищурился, голову наклонил набок. И осторожно, будто шел ощупью, проговорил: – Старуха… уезжать, что ли, хочет? — и рукой с давно не стриженными черными ногтями махнул в сторону комнаты Матвеевны.

— С чего ты взял? – состроила удивленную физиономию Люба. Не нравился ей этот разговор.

— Да слышал сегодня… Случайно, — будто оправдываясь, округлил он глаза. – Ругалась она с кем-то, да всё про «уехать, уехать» кричала. Так правда?

Люба только пожала плечами.

— Мне не докладывают.

— Ну ты же дружишь с ней? – то ли спросил, то ли укорил Димка.

— Ну и ты иди дружи с ней, — отрезала Люба. – За хлебом ходи, убирай у неё. Может, тебе что расскажет.

— Ну чё ты, Любань? Чё ты? – сразу разобиделся, завозмущался Димка. – Я просто вспомнил!.. Ну… Как мы мечтали, а? — Заискивающая улыбка наползла на его помятое лицо. И спросил так проникновенно, как по молодости, бывало, спрашивал: – Помнишь?

Глава 4. Там.

Глава 4. Там

Вопрос с танцевальным наставником для Альбины решился простым, хотя и не самым изящным способом.

Простым, потому что совершенно неважно кто тебя будет учить танцевать: все бальные танцы давно известны, и ничего нового в них нет и уже лет сто не менялось, главное здесь практика. Да и учитель танцев — это же не платье, по крою и отделке которого можно понять, дорогая портниха его шила или захудалая. Сложность была в другом: чтобы хватило времени довести движения танцора до изящной непринуждённости, да нашелся бы кто-то, с кем танцевать в паре. А иначе очень трудно. Девица, если за мужчину танцует у учителя, так и на балу будет вести в паре, а это вряд ли кому понравится. И потому найти партнёра для танцев — проблема.

Неизящным же способ был потому, что у Альбины снова сжалось сердце от матушкиной простоты. Девушка не успела ещё ни слова сказать, ни пальцем шевельнуть, чтобы остановить, а Фёкла Фроловна, горестно сложив брови, поделилась своей печалью сразу со всеми, прямо в обед, за столом:

— И всем-то мадам Ромашканд хороша, — промолвила она, активно пережевывая горячую еду. – И умница, и в положение наше вошла – взяла Алечку к себе. — Альбина двинула бровью и закусила губу, уперев взгляд в свою тарелку. — Спасибо вам, драгоценная наша, — и благодарно кивнула хозяйке пансиона. – И вам, господа!

Это уже матери Риммы и усатому господину.

Альбина только что за голову не взялась. Сколько уже с матушкой беседовала, объясняла, уговаривала – не открывай душу перед чужими, не показывай свои больные места! И та кивала каждый раз, соглашалась, глаза её делались испуганными, по-детски обиженными, говорила виновато: «Ну конечно, доченька, ну что ж я, не понимаю, что ли? Не буду, не буду!» И все равно каждый раз, когда было ей, как сегодня, трудно, рассказывала об этом всем, кому только могла.

Альбина подавила и злость, и раздражение — глупо обижаться на того, кто не в силах себя изменить. Знала же за матерью такую слабость, нужно было предвидеть и что-то сделать заранее.

А поклоны, которыми Фёкла Фроловна одарила мать Риммы, хоть и были вежливые и искренние, всё же не расположили гордую даму: она всё так же недовольно поджимала губы и отводила глаза. Зато господин, который помнил мадам Ромашканд юной девицей, улыбался в усы, расправлял плечи, кланялся в ответ, пускай и не вставая с места.

Новая ложка горячего варева отправилась в рот, и матушка замолкла на пару мгновений, справляясь с обжигающей тягучей массой, а на её лице по очереди отражались все чувства: горячо, вкусно, печаль печальная с учителями, ох, язык печёт!

Хозяйка пансиона, что, как и прежде, стояла в уголочке и, как подозревала Альбина, ела пищу, отличную от того, что подавалось гостям, в ответ важно кивнула, принимая благодарность, не отвлекаясь, однако, от своей роли гостеприимной хозяйки.

— Да только пятой она идёт, сверх того, что госпожа Ромашканд берёт обычно. И вот от всего, кроме манер, она отказывается, — проглотив наконец горячее и отдышавшись, Фёкла Фроловна возобновила беседу.

И тяжело вздохнула над следующей ложкой, будто расстраивалась о том, что нужно продолжать трапезу.

Альбине хотелось уволочь матушку в комнату, да и рассказать, что мать Риммы вовсе ей ничего не советовала, а роль господина-всезнайки была столь мизерной, что и благодарить-то не за что. К тому же Римме она, Альбина, на балу станет конкуренткой, и советовать для неё кого хорошего её мать не станет, а чем выслушивать с благодарностью дурную рекомендацию, то лучше вообще не заговаривать об этом. Да только Альбина сидела за столом и молчала – девицам её возраста надлежало помалкивать, пока беседовали взрослые. А матушка, едва у неё освободился рот, снова взялась за своё:

— Вот и остаёмся мы без портнихи и учителя танцев. Да ещё и того нет, кто верховой езде обучал бы.

Альбина жевала медленно, не поднимая глаз. Ей казалось, что щеки от стыда полыхают пожаром, и каждый взгляд соседей по столу сверх того припекает, словно раскалённый уголёк. Что, если эти люди разнесут разговор, извратят его, переиначат? Вдруг выставят её, Альбину, в дурном свете? Посмеются над ней? Как ей достойного жениха тогда найти, как судьбу свою и матушкину устроить?

Ах, как жаль, что не получилось поговорить с Фёклой Фроловной до ужина. Может, и удалось бы объяснить, что их проблемы и не проблемы вовсе. Ведь есть газеты с объявлениями или, в конце концов, можно перекинуться парой слов с хозяйкой пансиона не при всех, а где-нибудь в коридоре или на кухне. Не первые же они здесь остановились перед балом? И если знала она о мадам Ромашканд, наверное, знала и других – учителей танцев и верховой езды? Да и о портнихах рассказать – разве это большой труд?

Однако Альбина не успела.

Всё же не стоило рассчитывать на свои ноги, а нужно было брать извозчика: как они ни спешили, возвращаясь, а на ужин всё одно опоздали. Да и успели только потому, что ради них его задержали, чем вызвали недовольство других постояльцев. И хоть задержка была в каких-то десять минут, которых Альбине и Фёкле Фроловне едва хватило, чтобы впопыхах переодеться и вымыть руки, недовольство ощущалось так, словно ужин не задержали, а вовсе отменили.

Впрочем, Альбина рассчитывала, что они с матушкой обсудят всё потом, когда останутся одни в своей комнате, и обстоятельно обдумают ситуацию. А во время еды или вовсе ночью сами собой появятся пара-тройка годных идей. Но матушка по простоте душевной сразу же вывалила горести на людей, которые не имели ни капли сочувствия, а Альбина теперь не знала, куда деть глаза и как остановить разговорившуюся родительницу.

Глава 5. Там

Глава 5. Там

Как могла бы выглядеть необычная мастерица, которая «шьёт лучше королевского портного», но живет если не в трущобах, то уж точно не на центральной улице столицы? В воображении Альбины рисовалась такая же, как Энне, высокая, сухопарая женщина, немолодая, но изысканно, хоть и сдержанно одетая, принимающая в светлой остеклённой комнате-ателье, заполненной манекенами в разноцветных драпировках.

Матушка, наверное, уже ничего не представляла – она всё больше кряхтела, всё тяжелее опираясь на руку Альбины, отдувалась, будто пила пятый чайник чаю, да всё горячего и по жаре. И помалкивала.

Устала, наверное.

Альбина скосила на Фёклу Фроловну глаза. Идет-переваливается, взмокла вся, волосы ко лбу прилипли, побледнела. Да упрямая – никакого спасения!

Ведь предлагала же взять извозчика: путь хоть не долгий, но в горку и по неважной дороге — грунт, смешанный с камнями. И даже это ничего, если бы не последний дождь. Раскисшую дорогу перемесили колёса телег, она и подсохла вроде, но всё ещё вздымалась там и тут рытвинами и буграми.

Матушка же по провинциальной привычке продолжала ходить пешком, забывая, что уже не дома, что и дороги другие, и расстояния. Да и нравы в столице не те, что в их родном краю.

Небольшой замшелый домик был совсем не таким, как его себе представляла Альбина. Но она так устала, что не удивилась несовпадению. А Фёкла Фроловна хоть и молчала, но всем существом излучала только одно желание – присесть и вытянуть натруженные ноги.

На стук долго никто не открывал. И мать с дочерью, наверное, не стали бы ждать и ушли, но крылечко было в тени, и даже просто стоять на нём было приятно – каменные стены, украсившиеся снизу влажным даже на вид ковром мха, а сверху оплетенные плющом, казалось, овевали прохладой в это жаркое утро. А матушка ещё и оперлась на низенькие перильца, которые можно было с натяжкой принять за узкую лавочку, и почти блаженствовала. И уйти не захотела бы, даже если им и вовсе не открыли бы до обеда.

Но дверь всё-таки открылась, пусть и совсем нескоро. Открылась, и за ней возникла довольно высокая фигура — широкоплечая, сутулая, некрасивая. И узнать в ней женщину можно было только благодаря юбке и платку, завязанному на затылке и слегка сбившемуся на сторону. Из-под него свисала тонкая прядь волос, седых и слипшихся. И как Альбина ни приглядывалась, не могла понять, слипшихся от пота ли? Или всё же от грязи?

На лице открывшей пробивались хоть и тонкие, но отчетливые усики. Отчего лицо это казалось ещё более мужским, чем фигура. Да и в глазах с нависшими веками, в которых просматривалось полное отсутствие дружелюбия, было что-то мужское.

— Чего хотели? – спросила женщина низким трубным голосом, тоже скорее мужским. Приветливость явно не была сильной стороной этого существа.

Не поздоровавшись с усталыми путницами, спрашивать таким тоном о причине их визита? Пожалуй, Альбина не ошибется, решив, что им тут не рады. И стоило бы развернуться, подхватить матушку под локоток и уйти из этой приятной, но неприветливой тени. Но она глянула на красную, распаренную Фёклу Фроловну, которая, присев на перильце, от усталости не реагировала на грубость, глядя бездумно прямо перед собой. Ох, кажется, придется идти до конца, хотя бы для того, чтобы матушка могла передохнуть.

Да и перед мадам Энне было бы неудобно после. Ведь она наверняка поинтересуется, как прошел визит, взялась ли портниха за их заказ. Поэтому, заранее смирившись с отказом, Альбина протянула карточку, которую ей вручила мадам Энне как рекомендательное письмо, и вложила её в толстые пальцы неприветливой служанки.

Пальцы оказались сухими и теплыми, а не жаркими и потными, какими представлялись. И в мыслях девушки крутанулось слабое удивление – надо же!

Женщина, вглядевшись в белый прямоугольник, приподняла бровь, которая скорее угадывалась, чем действительно была видна на круглом, покатом лбу, хмыкнула и отступила от двери со словами:

— Войдите.

Удивление стало ощутимым и даже прогнало усталую сонливость. И теперь уже Альбина двинула бровью, на мгновенье нахмурилась, соображая, в чем же дело, и, чуть улыбнувшись, переспросила:

— Так мадам Зу принимает?

Бесформенная женщина с неприветливым лицом скривилась — кажется, это была улыбка — и пробормотала едва слышно:

— Ишь ты, мадам Зу… — И, разворачиваясь спиной, раздраженно повторила: — За мной идите.

И пошла внутрь дома. Крупная оплывшая фигура, переваливаясь с ноги на ногу и шаркая так, будто это были не ноги, а неподъемные каменные глыбы, стала растворяться в сумраке коридора. И опасаясь потерять её из виду, Альбина быстро подхватила матушку и двинулась следом.

Рука Фёклы Фроловны сжалась на предплечье. Испугалась? Плохо себя чувствует? Девушка хотела глянуть на матушку, даже повернула к ней голову, но дверь за спиной чуть скрипнула и отрезала яркий солнечный день, оставив их почти в полной темноте.

То ли дневной свет, спрятавшийся за закрытой дверью, был слишком ярким, то ли помещение и в самом деле оказалось темным, но лица Фёклы Фроловны Альбина не рассмотрела и лишь на ощупь подбодрила, похлопав по пальцам, что едва заметно, но отчетливо вздрагивали, всё крепче, до боли сжимая Альбинину руку.

Глава 6. Здесь

Люба от неожиданности едва не выронила телефон – ей показалось, что она ошиблась. Прищурилась, вгляделась в экран старенького смартфона. В разделе «Продажи» значилось два запроса: два человека готовы были купить её шали!

Руки задрожали, и она резким движением сунула телефон в карман плаща, а сама попыталась усмирить рвущееся дыхание и выпрыгивающее сердце. Заметила, что с ровного шага перешла почти на бег, опережая негустой поток пешеходов, так же, как и она, спешащих на работу.

Заставила себя идти медленнее. Не может быть… Разве её шали, которые Люба вязала, только чтобы отвлечься, отключиться от опостылевшей реальности, могут кому-то нравиться? Разве кто-то захочет отдавать за них деньги?

Сосредоточилась на шагах – не спешить, не бежать, идти спокойнее, — погладила пальцами корпус телефона и, пару раз тяжело сглотнув, снова достала его из кармана. Палец нерешительно потрогал кнопку, и Люба всё же включила экран. Так и есть: два сообщения – два покупателя.

Ткнула дрожащим пальцем в первое.

«Мне понравилось «Перо павлина». Любовь, уточните, пожалуйста, размер. Я хочу большую шаль, чтобы полностью закрывала руки, если их развести в стороны, но чтобы вниз не свешивалась до самого пола. Есть у вас фотографии, чтобы посмотреть?»

Нервно улыбнувшись, Люба припомнила пеструю шаль, которой они с Варей дали такое вычурное название. Именно расцветку павлиньего хвоста и напоминало яркое до рези в глазах, зелёно-голубое треугольное полотно, в котором поблескивала золотая нить люрекса. Да, большая, руки закрывает, а вот как там со «свешиванием до самого пола», Люба не помнила.

Начала набирать ответное сообщение, но руки всё ещё дрожали, не попадая в нужные символы – то ли мерзли на осеннем ветру, то ли от волнения. Надо взять паузу. Висело же сообщение до этого, значит, и ещё повисит. А она лучше посоветуется с Варей.

И открыла второе сообщение. Там вообще всё было коротко и ясно: человек просто спрашивал, на какие реквизиты перевести деньги за «Осеннюю элегию» и входит ли в стоимость пересылка.

Люба шла на работу, и что-то в груди вздрагивало и подкатывало к горлу, сжимая его.

— Просто повезло. Случайность, — бормотала она, сводя у горла полы плаща: шарфик был слишком тонким для разгулявшегося осеннего ветра.

Хмыкала. Осторожно трогала уголок телефона и снова тянулась к шарфику и бормотала, будто уговаривала сама себя:

– Просто случайность. Новичкам всегда везет.

За две шали, нет, пока только за одну, сумма выходила небольшая. Даже совсем скромная. Полученная в первый и, опять же, если быть совершенно объективной, в последний раз, всё равно она была настолько приятной, настолько чудесной, что Люба не сдержала счастливых слёз.

Хорошо, что к этому моменту она уже прошла сквозь проходную и спряталась за шкафом в бухгалтерии, снимая верхнюю одежду. В большой комнате было пусто, и Люба могла дать себе пару мгновений на проявление слабости.

Она любила прийти пораньше, пока в отделе стояла тишина и можно было… Нет, не поработать – бухгалтерия их небольшой фабрики была местом довольно унылым и пыльным, не вызывавшим рвения к трудовым подвигам, – просто так у Любы получалось в своё удовольствие полчасика посидеть в интернете. С рабочего компьютера было удобнее, чем с телефона, рассматривать вязаные шедевры. Это занятие невероятно вдохновляло и повышало настроение не просто до хорошего, а порой прямо до праздничного. Да к тому же можно было подыскать и сразу распечатать схемы новых узоров. Не то чтобы она слепо м следовала, но как основу для переиначивания использовала часто.

Вязание стало той отдушиной, которая открывала Любе другой мир. Мир, где было приятно, красиво, тепло и уютно. И вязанных шалей у неё, если посчитать… Да бессмысленно считать – их было бесконечное множество. И, конечно, она их часто использовала для себя по прямому назначению.

Например, они удачно маскировали её скромные блузки, купленные иногда на распродажах, а чаще с тех стоек, на которых болтались захватанные тысячами рук, уценённые за несколько сезонов, никому не нужные вещи, и которые прятались в самом незаметном углу каждого магазина.

Именно так она прятала когда-то старенькую, полинявшую блузку. Та сама поменяла цвет с богатого зеленого на выцветший хаки. И ладно бы где-то в подмышках, там и видно-то почти не бывает. Но ткань выгорала именно на плечах, делая вполне ещё носибельную вещь почти тряпкой.

Люба любила эту блузку за красивые пышные рукава с высокими манжетами и за удачный фасон, подчеркивавший её тонкую талию и чуть добавлявший объема в груди, отчего собственная фигура казалась более гармоничной. В общем, шаль в данном случае не мешала показу стратегически выигрышных мест, прикрывая места стратегически проигрышные. А поскольку Люба только осваивалась в новом коллективе, было важно произвести хорошее впечатление, не ударить в грязь лицом. Заодно и проветрить вещь — не всё же ей пылиться в шкафу.

Коллеги, провожая её взглядами, здоровались и переглядывались. И у Любы на душе теплело – все смотрят на шаль и не обращают внимания на остальное.

Этот день и эта ситуация хорошо запомнились Любе ещё и потому, что именно тогда к ней подошла Варя – коллега из отдела сметчиков, работавшая в соседнем кабинете.

— Дорогая? – спросила с голодным блеском в глазах и двумя пальцами потрогала шаль. Наклонилась к ней, вглядываясь.