Шат'инкхар

Пролог - Мёртвый Всадник

Капли осеннего дождя барабанят за окном. Странное чувство тревоги, терзавшее Валерта уже несколько дней кряду, достигает своего апогея именно сегодня. Даже столь долгожданный отдых — целая неделя вне столичной суеты — не принес успокоения. Тревога терзала старого императора. Терзала, не давая ему сполна насладиться зрелищем разбушевавшейся за окном стихии.

Вода единым мутным и грязным потоком несётся вперёд по тому, что вроде бы должно именоваться главной улицей этой деревеньки, но сейчас являет собой не более чем какое-то странное подобие разбушевавшейся речки. По ней стремительно проносится мусор: щепки, обломки досок, колесо от телеги… Знакомое колесо. С лёгкой улыбкой Валерт припомнил, что оно принадлежало Тарвагу — местному трубочнику. 

Тот так и не закрепил его. А ведь жена пилила Тарвага целую неделю, требуя наконец-то починить треклятую повозку, но старый трубочник всё качал головой, да лениво бормотал: «Что с ней станется?» Ну вот. Сталось. Будет теперь ходить мрачнее тучи, да выискивать уплывшее колесо, попутно получая оплеухи от жены, которая, само собой, не забудет напомнить обормоту о том, что «она же говорила». Жёны, они такие. 

Но сейчас и Тарваг, и его сварливая баба, и любой хоть сколько-нибудь разумный житель деревни будет сидеть под крепкой крышей родного дома. Крышей, по которой с такой силой и злобой колотит осенний ливень, принесённый тёплыми ветрами с востока. 

А ведь Валерт бывал в тех краях. На востоке. Там он видел многое, что хотелось бы помнить, но ещё большее, что мечтал забыть. Там были люди. Как и везде. Но в землях людей ты никогда не найдёшь ничего, кроме боли, предательства и… мысль оборвалась на середине, оставив после себя неприятное чувство незаконченности. 

Такое случалось. Возраст брал своё, и Валерт, сколь сильно бы он ни хорохорился перед детьми, прекрасно понимал, что годы его давно прошли, а вместе с тем проходила и острота ума… грустно. Грустно терять то, что делает тебя тем, кто ты есть. Сложись всё немного иначе, Валерт и не дожил бы до таких седин. Вонзить кинжал в собственное сердце и уйти на тот свет, зная, что никому так и не удалось победить его, даже старости… Да, когда-то он этого хотел. Но мир слишком сложен для того, чтобы какой-то старик мог руководствоваться своими желаниями. 

Но и жить было не так плохо. Взять хотя бы тот же дождь, идущий уже второй или третий день кряду. Вода, льющаяся прямо с небес — чудо, которое никто из богов не мог сотворить. Обыкновенное чудо. Сколько их вокруг? Солнце, встающее каждый день из-за горизонта; небо, укрытое лазурной синевой; леса, шепчущие свои неслышимые человеческому уху песни… — сколько чудес, которые он увидел лишь в этот момент. В этот миг. Последний. 

Чувство тревоги стало сильнее. Сердце забилось в груди, словно раненый зверь, а ладони вспотели как у какого-то мальчишки. 

Тихо скрипнула дверь. Надо было бы смазать петли, но какой теперь прок об этом думать? Он уже здесь. Время вышло. Как же его оказалось мало, слишком мало. Столько всего он мог бы сделать, столько вещей, которые только и ждали того, чтобы он взялся за них, столько дел, которые он раз за разом откладывал «на потом», но сейчас уже поздно, и времени не осталось ни на что, кроме дождя за окном. 

За спиной звучат шаги. Окованные сталью сапоги даже сквозь ковёр издают характерный стук, а капающая с плаща пришельца вода — даже думать не хочется о том, сколько сил потребуется на то, чтобы вернуть комнате былую чистоту. Но важно ли это сейчас? Нет.

— И почему я не назначил себе отпуск на пару недель дольше? — тихо вздохнул Валерт, последний раз проводя морщинистой рукой по окну. 

— Потому, что «молодёжь нынче ни на что не способна»? — донёсся до него мужской голос. Обернувшись, Валерт встретился лицом к лицу с тем, кто явился за ним из самой столицы. Аверус. Неестественно высокий, статный, в чём-то даже красивый. Девки его наверняка любят. Или любили бы, не будь он магом. Голову венчали длинные загнутые назад рога. Жёлтые глаза мага смотрели прямо на Валерта... Губы скривились в чём-то, что, видимо, должно было быть улыбкой, но звериные клыки явно портили подобную картину, придавая лицу мага ещё более зловещий вид, тем самым довершая образ чудовища-ашкилари*. 

Да-да, мужчина был тем самым ашкилари, которых церковь, а вместе с ней и всё «приличное общество» столь старательно мешали с грязью уже не один век. Валерт, чего уж греха таить, и сам был склонен к тому, чтобы смотреть на магов, как на опасных и диких зверей. Точнее, пытался заставить себя видеть в магах чудовищ. Но взгляд старика смотрел куда дальше, чем ему хотелось. 

Аверус был высок, но не более. Рога? Да если бы они служили признаком одержимости, то человечество давно лишилось бы почти всего домашнего скота! Длинные тёмно-рыжие волосы мага находились не в беспорядке, привычном для Солатийцев, а наоборот, аккуратно пострижены и, что ещё более удивительно, вымыты. Жёлтые глаза смотрели на Валерта не с угрозой, а скорее с любопытством и задором. То же, что он принял за кровожадную ухмылку, было не более чем дружеской улыбкой. Ей ашкилари одарил человека, которого, возможно, считал своим другом. Возможно.

Именно это пугало Валерта. Пугало до дрожи в коленях. Страх заставлял его пытаться видеть в маге чудовище, но глаза не повиновались. Раз за разом они показывали ему правду, во всей её красе. Ашкилари — такие же люди, как он сам, пусть и выглядели чуть иначе. Такие же люди, которых он, Валерт, и его доблестные предки держат на положении зверей. 

Когда же к нему пришло осознание подобного факта, престарелый правитель задал себе один единственный вопрос — «кто из нас чудовища?»

— Аверус, — вздохнул император, повернувшись к магу, — во-первых, передай мне трость, а во-вторых, прекрати цитировать мне меня самого. Это, как минимум, неприлично. 

— Прошу простить, ваше величество, — кивнул Аверус, но в глазах его не отразилось и капли того раскаяния, которое он вложил в свой голос. Проклятый плут. 

Подойдя к камину, где уже догорало последнее из заготовленных слугами императора на этот его небольшой отпуск поленьев, маг подхватил трость, прислонённую к закоптившемуся камню. На секунду взгляд ашкилари приковало пламя. Всего мгновенье он смотрел на этот слабый, почти незаметный огонёк, то и дело пробивающийся среди почерневших углей… 

— Вот уж не думал увидеть здесь тебя, — сказал Валерт, вновь посмотрев в окно. — Кто тебе выдал это поместье? Таир? Рокулун? Марк? Ларета? Ох, Создатель всемилостивый, эта девочка совсем не умеет держать язык за зубами.

— Ларета, — кивнул маг, виновато разведя руками, — девочка беспокоится о вас, ваше величество, и просто просила проведать, как вы справляетесь без всей этой армии слуг, — последние слова он сказал с лёгкой улыбкой на лице.

Император же, одарив мага тяжёлым взглядом, протянул руку, напоминая, что всё ещё ждёт свою трость. Аверус не заставил себя ждать, и вскоре в руках Валерта оказался богато украшенный кусок дерева, представлявший собой не что иное, как разрубленное пополам древко копья. Того самого копья, которым Валерт, ещё будучи молодым и полным сил воином, крушил врагов Солатийской Империи. Славные годы, во время которых он лично возглавлял походы против иноземцев и вдохновлял солдат на битву.

Но годы прошли, и напоминанием о них осталась лишь эта трость. Копьё, которое он сам и переломил перед тем, как взойти на императорский престол. Всё это время оно было для Валерта не более чем куском дерева, палкой, благодаря которой он мог спокойно ходить без посторонней помощи, но сейчас, коснувшись огрубевшего дерева, он вновь почувствовал в руке вес копья. Почувствовал себя не древним, ни на что не годным стариком, а тем солдатом, которым был когда-то. Почувствовал силу, забытую много лет назад. 

Он не стал тратить стремительно утекающие секунды на глупые вопросы, речи и проклятья. Валерт понимал, что есть только один шанс. Один удар, который решит всё.

Убийца, взявший себе личину его придворного мага, а в том, что это не Аверус, никаких сомнений не осталось, ещё не понял, насколько сильно прокололся. Ларета — дочь императора — погибла пять лет назад. Погибла от болезни, над которой лучшие лекари Империи бились несколько месяцев, но так и не смогли принести девочке исцеления. А сейчас эта тварь, взявшая себе личину Аверуса, говорит о том, что Ларета беспокоится о нём, порочит её память… 

Один удар. Он решит всё. Один удар. Чувство тревоги, терзавшее его все эти дни, ушло. Осталась только уверенность. Уверенность в том, что он должен нанести один, последний удар. 

Валерт сжимает в руках не старую потёртую трость, а древко копья. Он метит в шею врага. Один удар-и убийца падёт. Один удар, и дерево вновь переломит кость. Один удар, и очередной враг падёт перед ним, один удар и…

— Нет. 

Равнодушный взгляд золотых глаз. 

Маг легко перехватывает руку Валерта. Стоит ему сжать пальцы, и вот уже слышен хруст костей, а старый император рычит, словно зверь, попавший в смертельную ловушку. Боль. Ужасная, нестерпимая боль пронзает всё тело. Мир вокруг погружается во тьму, настоящую, первородную тьму, о которой так любят говорить жрецы… тьму, в которой видны лишь два холодных, равнодушных золотых огонька. 

Взгляд. Равнодушный взгляд золотых глаз ашкилари был последним, что увидел император Валерт, прежде чем сердце разорвалось в его груди. 


Сон оборвался. Император уже не стоял посреди какого-то деревенского домика, но лежал в постели, в своих собственных покоях. 

Ослабевшая рука Валерта разжалась, и трость с громким стуком упала на мраморный пол императорской спальни. Лекари скажут, что он был стар, что сердце не выдержало, и он умер во сне. Лекари скажут, что Валерт ушёл тихо, спокойно, без боли и страха.

Глава 1 - Маг и принц

Слуги во дворце просыпались раньше всех, если, конечно же, им вообще доводилось спать ночью. Они разжигали камины в покоях своих господ, вытирали пыль со столов, раскрывали закрытые на ночь ставни, готовили утреннюю трапезу. Они делали ещё сотню маленьких, но чрезвычайно важных дел, без которых ни дворец, ни тем более его обитатели не смогли бы просуществовать и дня. 

Молодой человек по имени Тарвер, лишь недавно поступивший на службу, аккуратно приоткрыл дверь и неслышной тенью прошёл в покои Валерта, сразу же двинувшись к окнам, которые сейчас закрывали широкие бордовые шторы.

В голове слуги бродило не так уж и много мыслей, а уж толковых — и того меньше. Тарвер думал лишь о том, как бы поскорее покончить со своими нудными утренними обязанностями, да пролезть на кухню, где он, минуя подслеповатый взгляд грозной старшей поварихи, сможет как следует поразвлечься с такими же молодыми, как и он сам, девчушками. Особенно в душу Тарвера запала та рыжеволосая красотка из Тарии… эх, как бы он её сейчас зажал. 

Но, увы. Вместо подобного, в крайней степени приятного времяпрепровождения, Тарверу надлежало подготовить к пробуждению самого императора Валерта. Точнее, подготовить покои, а вот сам император уже находился вне его компетенции, в основном из-за того, что к тому моменту, как Тарвер орудовал в покоях Валерта, тот почти всегда мирно спал в своей постели крепким солдатским сном. 

Забавно конечно, но Тарвер, будучи человеком праведным, с самых пелёнок рос с мыслью о том, что император — это не человек, а настоящий ставленник Создателя на грешной земле. И это не было пустыми словами. Тарвер, как и большая часть жителей Солатийской Империи, действительно верил в то, что такой огромной державой не может править простой смертный, верил, что человек, восходящий на Митаорский трон, обретает какую-то неведомую людям божественность.

Сложно сказать, что испытал Тарвер, когда ему впервые довелось увидеть императора Валерта «вживую». Тогда, три месяца назад, его вместе с остальными слугами представляли Его Величеству, но сам император вряд ли запоминал тех мужчин и женщин, что выстроились перед ним. Он просто прошёл мимо, одарив каждого пустым равнодушным взглядом и такой же равнодушной улыбкой. 

Именно в тот день Тарвер заподозрил, что божественности в этом бесстрастном старике не так уж и много. А уж когда ему, Тарверу, довелось выносить ночной горшок его императорского величества, тот окончательно уверился в то, что Валерт был точно таким же человеком, как и он сам. Таким же человеком, волею судьбы обладающим невероятной властью.

Крушение многолетних идеалов и верований прошло довольно легко. Стоило лишь увидеть, что император-то срёт точно так же, как и какой-нибудь конюх с пригородной деревушки, и все наставления о божественной природе Валерта разбились о суровую правду жизни. Богу не нужно жрать по три раза в день, Богу не нужно спать, Богу не нужно разжигать камин холодными зимними днями, и Богу уж точно не нужен ночной горшок. А человеку нужен. 

Осознав это, работать стало несоизмеримо легче. Потом служба и вовсе превратилась в какую-то рутину, от которой хотелось поскорее избавиться. Вот и сейчас Тарвер, аккуратно ступая по мраморному полу императорской спальни, стараясь не издавать лишнего шума и не будить Валерта, чтобы не вызывать неудовольствия последнего, тихо подошёл к плотно зашторенному окну. 

В обязанность слуги вменялось тихо раздвинуть шторы, разжечь огонь в камине и, если потребуется, поднести императору чашу для умывания. Только вот сегодня Тарвер понял, что привычный распорядок дня соблюдён не будет. Понял он это, только чуть сдвинув одну из массивных штор и впустив в спальню слабые лучи рассветного солнца.

Трость. Обычно палка стояла прислонённой к небольшой дубовой тумбе, расположенной слева от кровати Валерта, так, чтобы тот легко мог дотянуться до неё, не вставая. Да что там «обычно»? Ни разу, ни единого разу за всё то время, что Тарвер работал во дворце, он не видел, чтобы она стояла не на своём месте. Но сейчас трость лежала на полу так, словно император пытался взять её, но не дотянулся и попросту уронил. Да и сам Валерт выглядел как-то странно — глаза полуприкрыты, руки раскинуты, и лежит он в не самой естественной для спящего человека позе. Может, что-то случилось? Может, позвать стражников?.. 

А может, просто спросить у самого императора, нужна ли ему помощь? 

Последняя мысль показалась Тарверу самой логичной. Он, медленно подойдя к кровати, поднял с пола упавшую трость и, сжимая её в руках, тихо прошептал:

— Ваше величество. 

Император не ответил. Он даже не шелохнулся и никак не среагировал на слова слуги. 

— Ваше величество, — уже громче повторил Тарвер, чувствуя, как ладони покрываются липким потом. 

Никакой реакции. 

— Император, — сказал Тарвер, чувствуя, как голос его начинает дрожать от страха. Когда же и на это обращение не последовало никакого ответа, слуга решился строжайшим образом нарушить правила поведения и тронул правителя за руку… оказавшуюся холодной как лёд. 

И, словно в насмешку над его невнимательностью, солнце, выглянувшее из-за горизонта, залило покои ярким чистым светом, позволяя Тарверу увидеть, что лицо Валерта было мертвецки-серым, а из полуоткрытого рта торчал распухший язык. 

— Творец всемилостивый, — прошептал он, отступая на шаг назад. 

Мёртв. Император мёртв. Мёртв! 

Мысль ударила, словно раскат грома. Руки ослабели, трость, которую он всё ещё сжимал в ладонях, упала на пол с громким стуком, в глазах потемнело. 

Что делать? Что делать?! ЧТО ДЕЛАТЬ?! 

Долго размышлять над этим вопросом Тарверу не довелось. Заслышав звук от падения трости, гвардейцы, охранявшие сон императора, заподозрили неладное и зашли в покои, чтобы лично удостовериться, что всё в порядке. 

Сложно представить, что каждый из них почувствовал, увидев бездыханное тело своего господина, рядом с которым стоял бледный как смерть слуга. Сложно, но вполне возможно, особенно учитывая тот факт, что оба они, не сказав ни слова, тут же обнажили мечи, направив их в сторону вскрикнувшего от страха Тарвера.

Тот сразу понял, к чему всё идёт. Перед глазами слуги стремительно проносились картины судьбы, отражение которой он видел в блеске мечей гвардейцев. Скорее всего именно его обвинят в убийстве императора, бросят в темницу, под пыткой получат признание… а потом казнят, чтобы урезонить волну народного гнева. Казнят так, как не казнили ещё никого, ведь за убийство самого наместника Создателя мало простого повешения или отрубания головы… мало.

— Нет, — прошептал Тарвер, медленно отступая назад, — не хочу! Нет! 

— Стоять! — рявкнул один из стражников. — Стоять на месте! 

Второй уже двигался вперёд, чтобы схватить Тарвера.

Но слуга оказался быстрее. С отчаяньем обречённого он понял, что жизнь его закончилась в это проклятое утро. Именно сегодня он проснулся и не понял, что проснулся мертвецом. Единственное, что осталось, так это выбор — самый простой выбор во всей его короткой жизни: умереть на площади, в руках палача, или умереть сейчас.

Окно за спиной открыто. Спальня императора стояла достаточно высоко. Несколько шагов, рывок, и смерть его будет быстрой. Несколько шагов, которые Тарвер преодолевает, почти не думая о том, что творит. Несколько шагов, отделяющих его от быстрой, стремительной смерти, всего несколько шагов.

Стражник оказался быстрее. Схватив перепуганного насмерть слугу, он резко одёрнул его назад, а затем, для верности, хорошенько дал в морду с такой силой, что из носа Тарвера тут же хлынула кровь, а взгляд затуманился.

Забыв о своей безумной попытке покончить с жизнью, Тарвер, окончательно лишившись разума от страха и боли, просто упал на пол, под ноги рассвирепевших стражников, и, давясь соплями и кровью, зарыдал, стараясь прикрыть голову от пинков, которыми его одаривали гвардейцы. 
 

Глава 2 - Чёрный Инкар

Гвардейцы подчинились приказу Юрвена и покинули спальню, плотно закрыв за собой двери. Сомневаться в том, что они сейчас стоят за этими самыми дверьми и прислушиваются к любому шороху, не приходилось — доверия к ашкилари среди них явно не наблюдалось, но всё равно это можно считать успехом. Люди не будут мешаться и путаться под ногами, и без них Аверус сможет приложить все силы для того, чтобы понять, что же случилось с Валертом на самом деле. 

Пока было ясно немногое, но и этого вполне хватало, чтобы разбить вдребезги версию придворных лекарей о том, что Валерт умер своей смертью. Нет, к сожалению, императора именно убили. Но прежде чем выяснять, кто в этом был повинен, Аверусу надлежало выяснить, как всё произошло. 

Изрядно осложняло положение то, что к телу Валерта его не подпустят и на сотню метров. Старый, бесполезный обычай запрещает кому-либо кроме моритари* приближаться к усопшему императору вплоть до момента похорон. Подобное, если Аверусу не изменяла память, а она не изменяла, было обусловлено тем, что до того, как тело будет погребено под парой метров земли, душа человека, всё ещё привязанная к своему мёртвому сосуду, может как-то навредить другим людям, оказавшимся рядом. Видимо, завидуя тому, что те ещё живы, а ей надлежит провести остаток вечности в объятьях милостивого Создателя. Типичное людское суеверие. 

И именно благодаря ему Аверусу придётся вытряхнуть из этой спальни максимум информации, прежде чем отправляться на допрос слуги. А начать стоит с руны, чуть не лишившей Юрвена жизни.

Подобрав с пола небольшой кусочек разбитого им же зеркала, Аверус быстро отыскал руну, располагавшуюся на стене, прямо напротив кровати Валерта. Сначала маг попросту не поверил тому, что увидел. Руна, с той секунды, когда он видел её в последний раз, изменилась. Она словно получила какую-то недостающую часть — последний штрих, завершивший её создание, и теперь предстала перед Аверусом в истинном своём виде. 

Поблёскивая слабым чёрным светом (чёрный свет, холодный огонь, сухая вода — всё это для ашкилари было делом вполне обыденным; магия всегда являла собой искусство невозможного), она менялась, принимая то одну форму, то другую, а то и вовсе третью, но раз за разом её линии выстраивались в один и тот же символ. Он был знаком Аверусу, хоть здесь и сейчас не имел совершенно никакого смысла. 

Даоррская руна Гард — Предупреждение Верным. Так даорры обозначали опасные для хода пути или шахты, близкие к обвалу. Магия, которую несли в себе такие руны, могла внушить страх, заставляя путника свернуть с дороги. Правда, бывали случаи, когда руну Гард использовали не для отпугивания непрошеных гостей, а для пробуждения гнева… только было это уже ближе к концу даорров, когда они искали любые способы вдохновения своих стремительно тающих армий.

Много вопросов. Слишком много вопросов рождала эта руна, не давая почти никаких ответов. 

Но главным из них всё ещё оставался вопрос — кто её нанёс? Сам факт того, что неизвестный ашкилари использовал подобное искусство, уже о многом говорил — мало кто из магов вообще знал о том, что существовали подобные руны, а ещё меньшее число могло использовать их самолично. Как правило, это были те, кто имел доступ к старым библиотекам Анарантайра, где ещё сохранилось несколько копий, списанных с каменных даоррских оригиналов «книг». Таким образом, сам факт применения руны сокращал круг подозреваемых с целого народа до нескольких сотен ашкилари, что, несомненно, можно было назвать удачей. 

Но было ещё кое-что. Сама манера нанесения заставила Аверуса задуматься. Как бы хороши не были ашкилари в своём искусстве — они никогда не могли сотворить руну столь правильных, столь совершенных форм, при этом оставив её такой… неряшливой. Такое мастерство под силу только самим даоррам, для которых начертание рун было столь же родным и естественным процессом, как для ашкилари плетение магии. Интересная и любопытная новость, особенно учитывая, что жители гор сгинули века назад и уж точно не стали бы восставать из небытия, чтобы придушить людского императора. Глупо и невозможно… но отметать подобный вариант не стоит. 

Неожиданно Аверус почувствовал, как воздух вокруг него завибрировал. Почти незаметные колебания, тем не менее достаточные для того, чтобы по всей комнате зазвучал еле слышный гул, со временем становившийся похожим на рычание какого-то огромного зверя. 

Аверус знал, чем подобное было вызвано. Гость, которого он ждал уже несколько дней, решил заявить о себе именно сейчас. И, конечно же, ему наплевать на то, что это императорский дворец, наплевать на законы и уложения, согласно которым ашкилари запрещено входить или выходить из Тар, а также совершать заклинания подобной силы в пределах города. Ему вообще на всё наплевать. 

Молниеносная, беззвучная вспышка света, и рядом с окном появляется неясная, словно сотканная из теней и чёрной дымки, фигура, которая могла принадлежать лишь ашкилари. Широкоплечий, высокий, с загнутыми назад рогами, в чём-то похожими на рога Аверуса, и двумя ярко горящими огоньками глаз. 

Образ. Проекция реального мага, пронёсшаяся по Тар через добрую половину мира и появившаяся здесь, посреди спальни покойного Валерта. Он принадлежал одному из немногих ашкилари, которых Аверус мог со всей уверенностью назвать превосходящими его по всем параметрам, а в частности, по обширности знаний. 

И ещё один факт. Он был отцом и, по совместительству, учителем Аверуса, удалившимся от дел несколько веков назад, почти сразу после краха очередного восстания, поднятого магами, жаждущими свободы от имперской власти.

— Надо же, — пробормотал Аверус со смесью удивления и раздражения, взглянув на подошедшую к нему тень. — Сам Тарнид. Не ожидал, не ожидал.

— Что у тебя случилось? — голос тени звучал как минимум странно. Временами он был почти как нормальная речь, временами затихал до шёпота, а иногда казалось, что это и не голос вовсе, а далёкое эхо, приносимое буйными ветрами. Но Аверус успел привыкнуть к подобной манере речи — Тарнид уже не один век жил в каком-то горном убежище, находящемся куда дальше границ известного мира. А для того, чтобы совершать «визиты вежливости», подобные этому, ему приходилось отправлять свою тень через Тар. Подобные материи плохо сказывались на всём, чего только касались.

— Я хотел поговорить с тобой, — сказал Аверус, бросив кусочек зеркала себе под ноги, — десять дней назад. 

— Десять дней назад я был занят, — в голосе Тарнида не слышалось вообще никаких интонаций, а поскольку у тени его не было и намёка на лицо, то догадываться о его эмоциях было делом весьма и весьма сложным. 

— Даже не буду спрашивать чем, — сказал Аверус, до сих пор с лёгкой дрожью вспоминавший те пятьдесят лет, что он провёл в обществе учителя. Чего только стоил тот загон, где он держал одичавших людей. «Материал», как он называл их. 

— Я и не собирался говорить. Что тебе нужно, Аверус? Не трать моё время попусту. 

— Император мёртв, — Тарнид никогда не любил излишне затянутых разговоров, так что Аверусу не осталось ничего иного, кроме как перейти сразу к делу. 

— И? Это же люди. Выйди на улицу — там их будут тысячи. Выбери того, что почище, и посади на освободившееся место. Вряд ли кто-то заметит разницу.

— Тарнид, я начинаю думать, что ты забыл в каком времени мы живём. 

— Это ты забыл, кто есть мы, а кто есть они. 

Он всё ещё жил в мире собственных иллюзий. Том самом мире, где ашкилари всё ещё правили неразумными людскими племенами, где не было войны, низвергнувшей магистров с их башен вниз, на землю. Тарнид жил прошлым и не желал расставаться с этой жизнью, пожертвовав почти всем, что имел, только ради того, чтобы сохранить иллюзии былого могущества… С одной стороны, это было очень грустно. Будучи одним из последних ашкилари, заставших времена магистров, он мог дать их народу все те утерянные знания, которые могли перевернуть их жизнь и освободить из-под пяты Империи. Но с другой стороны, всё выглядело пугающе. Ведь Тарнид действительно мог дать их народу все те знания, что возвели магистров прошлого в ранг настоящих Богов. 

Но ввязываться в бесполезные споры, а спор с Тарнидом изначально дело бесполезное, Аверус не хотел. Сейчас ему нужно было получить максимум выгоды из того, что отец всё-таки соизволил ответить на его призыв и явился сюда. 

— Ладно, просто скажи, что ты знаешь об этой руне? — сказал Аверус, отходя в сторону и взглядом указывая на стену у себя за спиной. Но отходить ему и не требовалось, потому как тень неслышным движением попросту прошла сквозь Аверуса, остановившись у стены. Зеркало Тарниду, видимо, не требовалось.

— Гард. Нанесена неправильно. 

— Её наносил ашкилари, — кивнул Аверус. 

— Да уж понятно, что не даорр. Эти бородатые ублюдки скорее отгрызли бы себе ногу, чем допустили бы столько ошибок в начертании руны. Но всё равно сработано слишком хорошо, чтобы можно было назвать твоей работой. Или моей… 

— Подожди секундочку. Ты хочешь сказать, что…

— Хочу сказать, что ашкилари, писавший её, знал секреты даорров. Ни я, ни, тем более, ты таким похвастаться не можем. 

— А кто может? 

— Магистр Дацимус, вроде бы, знал толк в рунах. Магистр Тэрор тоже имел кое-какой навык. Правда, руны их обоих и убили. Так и не поняли они одной простой истины: некоторые вещи не созданы для того, чтобы их касались руки ашкилари. Наше дело — магия. Руны следует оставить даоррам. 

— Даорры мертвы, Тарнид. 

— Как и магистры. 

Вести разговор с ашкилари, разменявшим, как минимум, тысячу лет и жившим сейчас где-то между реальным миром и собственными иллюзиями, было делом крайне неблагодарным. Но Аверусу нужны были его знания, так что он вновь предпринял попытку получить от Тарнида хоть сколько-нибудь полезный ответ:

— Как ты думаешь, кто мог нанести эту руну? 

— А мне почём знать? Ты был последним, с кем я разговаривал вживую за последние пять сотен лет, — интонации голоса тень, конечно же, передать не могла, но пожимание плечами получилось весьма эффектным. — Единственное, что я могу тебе о ней сказать, так это то, что она как две капли похожа на те, что использовал Шат’Инкхар, чтобы предупреждать ашкилари, живущих в людских городах. Предупреждать о грядущей буре.

— Это всё? — нахмурившись, спросил Аверус. 

— Не всё. Она нанесена неправильно. 

— Что ты хочешь этим сказать? 

— Тут не одна, а две руны. Гард пересекается с Отр. Даорры бы такого никогда не допустили. 

Предупреждение Верным и Великий Огонь. Красноречиво. 

Великий Огонь — вот, что послужило причиной того, что в комнате царила подобная духота. Аверус почти ничего не знал о её свойствах или применении, единственное, что ему было известно, так это то, что подобные руны были нестабильны и вполне могли создавать небольшие разрывы в ткани реальности, открывая крошечные пути в Тар. Здесь произошло именно это. 

— Спасибо, Тарнид. Ты помог мне, — сказал Аверус, желая поскорее избавиться от тени отца, никогда не вызывавшего у него особо тёплых чувств. 

— Я знаю, — донеслось на прощание, и почти в тот же миг тень растворилась в воздухе, оставив после себя несколько быстро развеявшихся клубов чёрного дыма. 

Аверус же вновь остался наедине со своими мыслями, только теперь ровно перед его глазами, на чистой мраморной стене, красовалась застывшая руна… руны, выведенные, судя по всему, кровью какого-то животного или, что более вероятно, человека. Забавно, но в зеркале он подобную особенность разглядеть не смог. Кровь всегда считалась фактором, усиливающим заклинания и чары. Считалась. Среди людей. 

Не просто так Тарнид упомянул Шат’Инкхара — единственного ашкилари, чьё имя до сих пор вызывало среди людей настоящий ужас. Пять сотен лет назад он поднял целую серию восстаний среди ашкилари, обратив добрую половину Солатийской Империи в выжженные пустоши, не говоря уже о других, менее сильных государствах людей.

Он был ужасом, он был страхом, он был возмездием и предвестником того, что колесо истории вновь сделает оборот и люди окажутся в рабстве у магов. Но в тот самый момент, когда Инкар вёл свои армии к Митаору, столице империи, где он и собирался покончить с людским сопротивлением раз и навсегда… он исчез. 

Покинул войско, был убит, бежал, вознёсся на небеса или провалился под землю — версий исчезновения этого мятежного мага было выдвинуто столько, что если перечислять каждую из них, то можно было бы составить неплохой трактат. Наиболее вероятной всё-таки выглядела смерть Инкара от рук имперского убийцы. 

Когда же маги остались без предводителя, они, скорее по инерции, одержали ещё одну или две крупные победы над силами людей, но заплатили за них настолько страшную цену, что стало ясно — их осталось слишком мало. Сил не осталось ни на то, чтобы брать столицу Солатийской Империи, ни на продолжение войны, грозившей уничтожением всему их народу. 

А затем был мир, заключённый при удивительно мягких к взбунтовавшимся ашкилари условиях. Люди, видимо, оказавшиеся не такими твердолобыми, как думали многие маги, всё-таки поняли, что послужило началом всего этого кровавого кошмара. Они уже не относились к магам как к говорящим инструментам, не держали их за животных и, несмотря на строжайший контроль, дали им столько вольностей, сколько вообще было возможно. 

Нашлись, конечно же, недовольные. Те, кто жаждал полного возвращения былой власти и могущества, но таких было слишком мало, и они не обладали такими качествами, как сгинувший Инкар, чтобы разжечь пламя ненависти в сердцах целого народа. Недовольные, среди которых был и отец Аверуса, уходили прочь из людских земель, обосновываясь в тайных убежищах, а вместе с ними от магов уходили и последние остатки мятежного духа. 

Мир, сложившийся после восстания, нельзя было назвать идеальным, но лучше ни люди, ни маги получить не могли. 

Но был один казавшийся до поры до времени забавным факт. Если ашкилари вспоминали Шат’Инкхара как одного из деятелей прошлого — не больше, но и не меньше, то некоторые люди (люди!) вознесли бунтовщика в ранг… Бога. 

Да. Когда Аверусу довелось услышать о культистах Чёрного Инкара, проповедовавших где-то в трущобах Митаора, он даже не знал - плакать ему или смеяться. Люди наделили Инкара такими качествами, что любой ашкилари слушал бы их, раскрыв рот от удивления.

Если верить их словам, то Чёрный Инкар (они именовали его именно так, пользуясь переводом с шалихарского, той самой земли, где впервые и проявил себя Инкар, получив своё незабвенное прозвище) был никем иным, как сыном самого Создателя, которого тот, в силу своей неспособности вредить собственным творениям, послал в мир, чтобы очистить его от недостойных людей, ашкилари и прочих, попирающих волю Создателя народов. То, что сам Инкар был ашкилари, мало кого волновало. 

Культисты с пылом и жаром рассказывали о том, что Инкар и его маги не просто сжигали города, стараясь посеять как можно больше хаоса и паники в империи. Они, оказывается, вели праведную, божественную войну против правителей и императора, который отвернулся от самого Создателя и забыл о своих верных подданных. Притом маги, само собой, щадили праведников, миловали раскаявшихся и, разумеется, отдавали золото, взятое в сокровищницах недостойных правителей, простым беднякам. Тем самым, перед которыми сейчас и разглагольствовали культисты. 

Они не забывали говорить и о том, что вскоре Чёрный Инкар вернётся, неся в руках пылающий меч Гнева Создателя, что люди, вновь забывшие о своём небесном отце, падут; а вознесутся те, кто сейчас нищенствует и ест отбросы, потому что они такие духовные и обиженные на всех, кому живётся лучше.

Странный и забавный набор идей, тем не менее имеющих определённую популярность среди городской бедноты. Но им бы понравилась любая идея, где кто-то спускался с небес, убивал богачей и раздавал им, беднякам, их деньги. Аверус, узнав о подобных культах, только посмеялся, да постарался выкинуть их из головы, но сейчас, со смертью императора, в голове мага начала выстраиваться не самая приятная картина. 

Руна, использовавшаяся во времена восстания магов, использовавшаяся самим Шат’Инкхаром. Нанесена так, как не смог бы нанести её никто из живущих. Нанесена — кровью. Совершенно бесполезным в плане магии или даже алхимии веществом, тем не менее имеющим весьма большую славу среди тех же умалишённых культистов. Мог ли кто-то из них воссоздать копию хранимого у них изображения Инкаровой руны? 

Магия всегда оставалась для людей запретным плодом. Она доступна одним лишь ашкилари, и исключений быть здесь не может. Но руны? Слишком мало Аверус знал об искусстве даорров, чтобы с полной уверенностью утверждать, что люди не могли повторить нанесение этой руны, ведь сила её берётся не от того, кто творит её, а из самой природы. 

Мог ли кто-то из этих пустоголовых культистов убить Валерта?.. Сейчас, когда открылась новая часть картины, Аверус понял, что подобный вариант не менее вероятен, чем убийца-ашкилари. Нужно допросить слугу. Возможно, он что-то знает.