Шедевр

Я сидел перед чистым экраном ноутбука и чувствовал, как внутри зреет паника. Срок сдачи романа поджимал, а в голове — ни единой стоящей идеи.

— ЦА‑роман, — твердил мне редактор, — чтобы и любовь, и интрига, и чтоб читатель рыдал на последней странице!
— Не могу... Не идет, — стонал я.

Но представил злобное лицо редактора. Он расправится со мной самым жестоким для писателя способом. Я покрылся холодным потом от ужаса. Губы посинели от страха. Главное — не думать, что со мной сделает редактор. Вы пробовали не думать о белой хоромой обезьяне? Я — нет. Я не пробовал, потому что думал о редакторе. Мне снились кошмары. Вот меня режут бензопилой. Вот меня не читает ни один человек. Что хуже, на моей могильной плите пишут: «Он был ноунейм». Жуть! Сколько же нашей братьи полегло с такими именами... Повсюду. Кошмар!

Я стукнул кулаком по столу.

— Ладно. Раз не идёт по-хорошему — будет по-плохому.

Я решился. Было страшно. Это крайняя мера. После нее не все выживают. Но опять вспомнит: «Ноунейм!» Нет! Только не это! Хуже смерти!

На следующее утро я отправился в книжный. Три бестселлера, три столпа современной прозы. Обложки сияли, как маяки в тумане моего творческого бессилия. Я купил их, не глядя на цены. Обложки, жанры... Отчаянные обстоятельства — отчаянные меры.

Меня трясло, как Раскольникова. Свой «топор» применю и ограбление совершу дома. Под покровом ночи. Без свидетелей. Мне казалось, что горячий утюг мне поставили на все места повышенной чувствительности. То есть... Совсем везде. Я был в тот момент Отелло, готовым убить нечитающего читателя и критикующего редактора. Я был Робинзоном на острове одиночества и отчаяния!

Дома я вооружился ножницами, клеем и чашкой крепкого кофе. План был прост: вырезать лучшие куски, склеить в единый текст, слегка подправить — и вуаля, шедевр готов. Я был маньяком с ножницами, я был Франкенштейном.

Джекил и Хайд отдыхают в своем двуличии по сравнению со мной в тот жуткий момент. В эту страшную ночь! Не знаю, каркала ли зловеще черная ворона, но я творил злое дело! Захочешь быть читаемым писателем — и не такое содеешь. Я трансформировался, как оборотень... в самых популярных романах прошлого и будущего.

Три часа спустя на столе лежала гора обрезков, а на экране — монструозный документ под названием «Любовь‑Интрига‑Финал‑v37». Я зевнул, отскариковал текст, конвертировал в word, сохранил файл и отправился спать, мысленно прощаясь с карьерой писателя. Я не заметил, что отправил по почте.. но об этом позже...

Утро началось с кофе и дрожащих пальцев, тянущихся к мыши. Я открыл файл, приготовившись к хаосу. И замер.

Текст… читался.

Не просто читался — он жил. Диалоги переплетались, как корни древних деревьев из темного фэнтази. Герои из разных книг вдруг оказались связаны невидимыми нитями: Анна из первого романа случайно упоминала город, где рос Максим из второго, а детектив Петров из третьего как‑то знал их обоих.

Я протёр глаза.

— Этого не может быть.

Но факты были на экране. Описание героини из книги № 1 идеально подходило к сцене из книги № 2. Злодей из № 3 внезапно обрёл мотивацию в диалоге из № 1. Даже мелочи совпадали: у всех троих главных героев были часы с треснутым стеклом, а в каждой третьей главе упоминался запах дождя.

Я перечитал финал. Слезы навернулись на глаза. Это было… прекрасно. Грустно, пронзительно, с намёком на надежду. Как будто три разных автора сговорились создать единое полотно.

В дверь постучали. На пороге стоял мой редактор, сияя, как новогодняя ёлка.

— Ты гений! — заорал он, врываясь в квартиру. — Я прочитал твой роман за ночь! Это шедевр! Как ты это сделал?

Я молча указал на три пустые обложки на столе.

Он посмотрел, потом на экран, потом снова на меня.

— То есть… ты просто…

— Да, — вздохнул я. — Я просто склеил их.

Редактор сел, достал из портфеля бутылку шампанского и налил два бокала. Кто бы мог подумать, что он носит такое в портфеле! Мистика, как в лучших мистических произведениях.

— Знаешь, — сказал он, подняв свой, — иногда гений — это не тот, кто создаёт из ничего, а тот, кто видит связь там, где другие видят хаос.

Мы выпили. За окном шёл дождь, и где‑то в глубине текста часы с треснутым стеклом пробили полночь.