Шёлк и порох

Пролог

Город сошел с ума.

Тяжелое и серое небо обрушилось на землю ледяным ливнем, сея повсюду водные иглы. Они впивались в кожу хлестали по лицу, заставляя щуриться и задыхаться. Асфальт под ногами превратился в черное зеркало, в котором тонули редкие фонари, и мои кроссовки, жалко шлепая по щиколотку в ледяной жиже. Ноги не находили опоры.

Я бежала, не разбирая дороги. Боль в горле от скорости мешала дышать, но останавливаться нельзя. Если дам себе хотя бы секунду на то, чтобы перевести дух и подумать, я упаду и больше не встану.

Мокрые пряди волос налипли на лицо, залепили рот, мешали смотреть. Я откинула их дрожащей рукой и чуть не споткнулась вновь о край тротуара. Пальцы онемели настолько, что я с трудом сжимала их в кулаки. В висках пульсировала кровь, отдаваясь глухим, ритмичным стуком, но сквозь этот стук, сквозь шум дождя и вой ветра в ушах прорывалось то, от чего я пыталась убежать.

Его голос.

Он не кричал – вообще никогда не повышал тона. Этот голос был бархатистым, низким, обволакивающим, как терпкий ликер, от которого сначала становится тепло, а потом уже неважно, что будет завтра.

Он умел им гипнотизировать, убаюкивать, усыплять бдительность.

- Смелее, Ангелина. Ты же хотела правды? Так смотри на нее, не отворачивайся.

Я зажмурилась на бегу, но это не помогло. Память – подлая тварь и не спрашивает разрешения, просто берет свое.

Его пальцы. Стальная хватка, сдавившая мое запястье до хруста. Не грубость, но чистый контроль. Он держал меня так крепко, что, казалось, кости вот-вот треснут, но в то же время бережно, словно я была самым хрупким сокровищем в мире, которое нельзя уронить.

А потом был поцелуй, за которым последовали слова, сказанные им на ухо, от которых внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Я думала, что это любовь и что за стальными глазами скрывается нежность, которую он никому не показывает, даря ее только мне.

Я была дурой.

Не помню, как выбежала из особняка, помню только, что было темно и начался дождь. Первые капли упали мне на разгоряченное лицо, и я подумала: «Прекрасно. Хоть кто-то смывает с меня эту грязь».

А теперь я бегу уже, наверное, час. Город кончился, начались какие-то узкие улочки, гаражи, промзона. Идеальное место, чтобы спрятаться… или чтобы сгинуть.

Я завернула в подворотню, навстречу плотной темноте. Разбитый фонарь на столбе не горел. Впереди виднелся тупик заваленный какими-то ящиками и старым хламом. Я прислонилась спиной к холодной, шершавой стене и сползла вниз, прямо в ледяную воду, текущую по асфальту.

Сил не осталось, и я закрыла глаза. Пусть хлещет дождь и пробирает до костей холод.

Тишина. Только звуки ливня, барабанящего по крышам гаражей. Мне казалось, нет, хотелось верить, что эта спасительная темнота подворотни скроет меня ото всех.

Особенно от него.

***

От третьего лица

Но где-то далеко позади, в том самом особняке, который я покинула несколько часов назад, воцарилась звенящая тишина.

В кресле у камина, откинув голову на спинку и прикрыв глаза, сидел он – высокий, широкоплечий, в идеально сидящем темном костюме и держал длинными пальцами бокал с янтарным напитком. Смотрел не на огонь, а на мониторы.

Картинка застыла. Я, маленькая, мокрая, испуганная фигурка, исчезающая в пелене дождя на перекрестке. Последний кадр, который успели зафиксировать камеры наблюдения города. Дальше были мертвая зона и старые непроглядные кварталы.

- Потеряли? – тихо спросил он, не поворачивая головы.

Стоявший за его спиной человек в черном неслышно переступил с ноги на ногу.

- Временные трудности, Марк Валерьевич. Ливень глушит сигналы, квадрокоптеры не поднять. Но район оцеплен, она далеко не уйдет.

Марк медленно сделал глоток, позволяя обжигающей жидкости скатиться в горло. Его взгляд, холодный и абсолютно спокойный, не отрывался от замершего на экране силуэта.

- Глупышка, - прошептал он едва слышно, и в этом шепоте не было злости, скорее, усталость и сожаление. – Я же просил доверять мне и не выходить без охраны.

Он поставил бокал на столик из красного дерева и медленно поднялся. В свете камина его лицо казалось высеченным из мрамора: резкие скулы, твердая линия губ, глубоко посаженные глаза, в которых плясали отблески пламени. Только сейчас стало заметно, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки.

- Она замерзнет. Испугается. Наделает глупостей.

- Мы найдем ее, Марк Валерьевич, максимум через час, - пообещал человек за спиной.

- Я знаю, что найдете, - отрезал Марк, не повышая голоса. От этого его уверенного, тихого тона у подчиненных обычно холодело внутри. – Вопрос в том, в каком состоянии я ее получу? Если с ее головы упадет хоть один волос, если она простудится и чихнет…

Он не договорил.

Человек в черном понятливо склонил голову и бесшумно исчез.

Марк подошел вплотную к монитору и провел кончиками пальцев по холодному стеклу, обводя контур моего размытого силуэта.

Глава 1. У ангела

Мой мир пахнет корицей и ванилью.

Здесь, за стеклянной витриной кофейни «У Ангела», эти ароматы смешиваются с горьковатыми нотками свежемолотых зерен и легкой кислинкой апельсиновой цедры, которую я добавляю в свой фирменный чай. Здесь уютно и безопасно. Здесь я могу быть просто Леной – девушкой, которая умеет взбить идеальную молочную пену и нарисовать на ней сердечко так, что клиенты ахают.

За окном серый город с его вечной спешкой, а внутри – мое маленькое королевство. Деревянные столики, мягкий желтый свет, клетчатые пледы на спинках стульев для тех, кто хочет согреться, и тихая музыка, которую почти не слышно за шипением кофемашины. Я люблю свою работу, наверное, потому, что здесь меня никто не трогает. Прихожу по утрам, надеваю фартук с вышитым ангелочком, и на восемь часов превращаюсь в человека, который просто приносит кофе, улыбается и желает хорошего дня.

На самом деле меня зовут Ангелина. Полное имя. Но здесь, в кофейне, я Лена. Так проще: меньше вопросов и взглядов.

Сегодня была обычная смена.

Студентка с ноутбуком, которая делала вид, что пишет диплом, а на самом деле листала ленту. Пожилой мужчина с потрепанной книгой, который всегда заказывал американо без сахара и сидел ровно два часа. Мамочка с коляской, которой нужно молоко попрохладнее, чтобы ребенок не обжегся. Бесконечная череда лиц, которые сливаются в одно размытое пятно к вечеру.

Я двигалась на автомате. Кофе. Касса. Улыбка. Кофе. Касса. Улыбка. Глаза смотрели в одну точку, руки делали свое дело. Это спасало и не давало мыслям разбегаться.

- Лен! Ты меня слышишь?

Вздрогнув, я обернулась. В дверях подсобки стояла Надя, моя сменщица, и укоризненно качала головой. Полная, добродушная женщина лет сорока, которая называла меня «дочкой» и постоянно пыталась накормить пирожками.

- Опять в облаках витаешь? – она всплеснула руками. – Иди уже домой. Вторую смену подряд пашешь, скоро с ног валиться будешь. Я тут сама управлюсь.

- Надь, да я ничего, - начала было я, но она уже снимала с меня фартук.

- Иди-иди. Вон, мешки под глазами, как у панды. Свете твоей еще нужна сестра здоровая, а не ходячее привидение.

При упоминании сестры внутри что-то кольнуло. Света, моя младшая... Моя единственная.

Я улыбнулась Наде с усталой благодарностью.

- Спасибо. Ты права, завтра с утра пораньше приду, помогу тебе с приемкой.

- Ага, беги уже.

Я сняла фартук, повесила его на крючок и вышла в подсобку. Переоделась из форменной рубашки в свой старенький, но теплый свитер, он был велик мне размера на два, драный на локтях, зато мягкий, как объятия. Когда-то он принадлежал папе, потом папа ушел, оставив нас с мамой, а когда мама не выдержала вечной гонки за деньгами и тихо угасла от сердечного приступа три года назад, свитер остался мне, как напоминание.

Я натянула шапку, замоталась шарфом до самых глаз и вышла в вечернюю промозглость.

Наш город не любит ноябрь – он здесь серый, сырой и злой. Ветер продувает насквозь, даже если одеться в три слоя. Я быстро зашагала к остановке, но потом передумала: денег на маршрутку впритык, а ноги еще держали. Двадцать минут быстрым шагом – и я на месте, а двадцать рублей сэкономлено. Для Светы важна каждая копейка.

Наш район – старый, спальный. Девятиэтажки-хрущевки, облезлые тополя, вечно разбитые дороги и запах жареных пирожков из ларька у магазина. Я прожила здесь всю жизнь и знала каждую трещину на асфальте, каждую лавочку, каждую бабку, что сидит у подъезда и осуждающе смотрит вслед молодежи.

Я шла быстро, пряча лицо от ветра. В голове уже прокручивался вечерний список: проверить Светины уроки – она учится дистанционно, когда позволяет здоровье – сварить легкий суп, поменять белье, дать лекарства по расписанию, прочитать ей главу из новой книги, чтобы она уснула с хорошими мыслями. Рутина, тяжелая, выматывающая, но моя, та, ради которой я живу.

У подъезда, как всегда, горела тусклая лампочка. Я набрала код домофона, нырнула в подъезд, вдохнула привычные запах сырости и кошачьей мяты, которой оклеивали стены от вандалов. Лифт не работал уже месяц – спасибо управляющей компании. Четвертый этаж и двенадцать ступенек в пролете. Я знала их наизусть, даже в полной темноте поднимусь, не запнувшись.

Квартира встретила меня тишиной и теплом. Маленькая двушка, доставшаяся от бабушки. В одной комнате – Света, в другой – я. Общий коридор, крошечная кухня и совмещенный санузел, где нельзя повернуться. Но это наш дом.

- Лена? – донесся из комнаты тихий голос.

Я повесила куртку, разулась и, растирая озябшие руки, зашла к сестре.

Света лежала на своей кровати, укрытая пледом ручной вязки. Рядом с ней горел ночник, на тумбочке стоял поднос с недоеденным ужином. Она всегда плохо ест, когда меня нет: ждет, чтобы я села рядом и уговаривала.

Она была похожа на маму. Такие же светлые волосы, тонкие черты лица, большие серые глаза. Только в маминых глазах к концу жизни поселилась усталость, а в Светиных – надежда. Она верила, что все наладится, мы выкарабкаемся и она встанет.

Врачи говорили другое. После той страшной аварии, в которую мы попали пять лет назад, когда погибла мама, а Света получила травму позвоночника, шансов на то, что она снова будет ходить, почти не осталось. Но это «почти» давало мне силы пахать как проклятой.

- Привет, моя хорошая, - я присела на край кровати и поправила ей одеяло. – Как ты тут без меня?

- Скучала, - улыбнулась она тепло, но глаза смотрели тревожно. – Ты поздно сегодня. Я волновалась.

- Надя отпустила пораньше. Я пешком пошла, чтобы сэкономить на маршрутке. Представляешь, какой сегодня ветрище? С ног сдувает.

- Ты замерзла, - она коснулась моей руки худыми пальцами. – Иди грейся. Я тут книжку читала, все хорошо.

Я чмокнула ее в лоб и пошла на кухню. Быстро разогрела вчерашний суп, налила себе чаю и села за маленький столик, тупо уставившись в стену. Мысли текли вяло, как кисель: счета за электричество, оплата сиделки на завтра, потому что мне на смену, новый рецепт на обезболивающие – их снова нужно покупать, а цены взлетели. Мелькнула было мысль о том, как я мечтала когда-то о другой жизни, путешествиях, любви, о том, чтобы кто-то сильный и надежный взял меня за руку и сказал: «Все будет хорошо, я рядом».

Глава 2. Вторжение

В кофейне «У Ангела» было тихо. Та мертвая, ватная тишина, которая наступает только поздним вечером, когда последний посетитель уже ушел, музыку выключили, а кофемашина, перегревшаяся за день, тихо остывала. За окном – чернота и редкие капли дождя, бьющие по стеклу. Город готовился ко сну, а я готовилась к новому дню, который, по закону подлости, всегда наступает слишком быстро.

Я стояла у раковины и неторопливо мыла кружки. Руки двигались сами собой – намылить, сполоснуть, поставить в сушку. Мысли были далеко – там, где сходились в смертельной схватке мои счета, зарплата и аптечные чеки.

Завтра крайний срок оплаты лечения. Очередной курс реабилитации для Светы. Врачи сказали, что есть маленький шанс, крошечный, как песчинка, что правильная терапия запустит процессы восстановления. Стоило это как крыло от самолета. Половину я наскребла – откладывала три месяца, отказывая себе во всем, но половины не хватало.

Я поставила очередную чашку на сушку и прикрыла глаза. В висках пульсировала усталость. Можно, конечно, занять у Нади, но она сама еле сводит концы с концами, у нее сын-студент. Можно попробовать взять еще подработку, но где? Я и так сплю по четыре часа.

Гулко, как удар сердца, стукнула входная дверь.

Я вздрогнула, распахнула глаза и обернулась. На пороге стоял человек. Вернее, сначала я увидела только силуэт – огромный, заполнивший собой весь дверной проем. Плечи, шире которых, кажется, не бывает, высокий рост, темная одежда.

А потом он шагнул внутрь, попал в полосу тусклого света от единственной горящей лампы над барной стойкой, и у меня перехватило дыхание.

Его дорогое пальто, темно-серое, идеального кроя, было разодрано от воротника до подола. Рубашка, когда-то белоснежная, пропиталась кровью – на боку расплывалось огромное темное пятно. Лицо, высеченное из мрамора лицо с резкими скулами и твердой линией губ, было бледным, даже сероватым под загаром. Но глаза... были холодными, острыми, взгляд – оценивающим. В них не было боли и страха, только сталь и какой-то пугающий, хищный блеск.

Он пошатнулся, схватился рукой за дверной косяк, и я увидела, что пальцы его в крови. Своей? Чужой?

Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. На самом деле – секунду или две.

А потом он заговорил.

- Аптечку. Быстро.

Не спросил, не попросил о помощи – приказал низким обволакивающим голосом, в котором не было ни намека на слабость, только сталь и лед.

Я не пошевелилась. Просто стояла, вцепившись в мокрую тряпку, и смотрела на него, как кролик на удава.

Он сделал шаг вперед, и я увидела, как ему тяжело. Каждое движение давалось с трудом, но он не позволял себе упасть. Стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах.

- Я сказал, аптечку, - повторил он. – Живо.

Голос резанул по нервам. Сама не понимая, что делаю, я отбросила тряпку и рванула к шкафчику под раковиной. Вытащила аптечку – зеленую пластиковую коробку с красным крестом, которую Надя купила в прошлом году и которую мы ни разу не открывали. Поставила на стойку.

Он подошел ближе. Теперь между нами был только узкий барный стол. Я слышала его дыхание – тяжелое, рваное. Видела, как пульсирует жилка на его виске. Чувствовала металлический запах крови, смешанный с горьковатым ароматом дорогого парфюма и еще чем-то неуловимым.

- Иди сюда, - сказал он, и это прозвучало как приглашение на казнь.

- Зачем? – мой голос сел, превратился в хриплый шепот.

- Затем, что я сам себе эту дыру не зашью, - он рванул окровавленную рубашку, и пуговицы с тихим стуком посыпались на пол.

Я ахнула и отшатнулась. На его боку, чуть ниже ребер, зияла глубокая рваная рана. Похоже на ножевое. Кровь сочилась, стекала по идеальному прессу, впитывалась в ремень брюк. Это было страшно и неправильно, такие раны должны быть излечены в операционной, а не в уютной кофейне.

- Я не умею, - выдохнула я, пятясь. – Я не врач, а бариста. Вам в больницу надо. Сейчас вызову «Скорую»…

- Нет, - рявкнул он так, что я замерла на месте. – Никакой «Скорой» и полиции. Все умеешь. Игла в аптечке есть. Найди любые нитки. И водку.

- У нас нет водки, только сиропы.

- Тогда спирт для протирки поверхностей.

Я в шоке смотрела на него и не могла пошевелиться.

В мою тихую, мирную жизнь, где самым страшным событием была нехватка денег на лечение, ворвался окровавленный незнакомец и отдавал приказы.

- Быстрее, - его голос стал тише, но от этого не менее властным. — Я не хочу умереть на полу твоей... кофейни, но если ты будешь тянуть, так и случится. И тогда тебе придется объяснять полиции, почему здесь труп.

Слово «труп» подействовало как пощечина. Я дернулась, выдохнула и полезла под стойку, где у нас хранился спирт для обработки посуды и поверхностей. Нашла бутылку, схватила иглу из аптечки – слава Богу, стерильная, в упаковке, нашла катушку белых ниток в ящике со сдачей.

- Иди сюда, - повторил он.

Я обошла стойку, приблизилась к нему вплотную. Он был такой огромный, что я чувствовала себя лилипутом рядом с Гулливером. От него исходил жар – то ли от потери крови, то ли от адреналина. Он был пугающим, опасным, но в то же время от него невозможно было отвести взгляд.

Глава 3. Пленница

Утро ворвалось в подсобку не светом из-за отсутствия окон, а звуками. Где-то за стеной загудела кофемашина, Надя, видимо, пришла пораньше и уже колдовала над венчиком. Я сидела на корточках у дивана и смотрела на Марка.

Он спал, как спят хищники в зоопарке, когда знают, что клетка заперта, а посетители смотрят сквозь стекло: чутко, напряженно, каждую секунду готовый проснуться и рвануть. Даже во сне его челюсть была сжата, а на переносице залегла глубокая складка.

Я не знала, зачем так рано пришла, ведь смена начиналась через два часа. Ноги сами принесли меня сюда, в этот пропахший пылью и старым кофе закуток. Чтобы убедиться, что он не умер? Или чтобы убедиться, что мне все это не приснилось?

Не приснилось.

Мой взгляд упал на его бок. Повязка, которую я кое-как соорудила из бинта и пластыря, пропиталась кровью, но, кажется, не насквозь, значит, я справилась.

- Долго еще будешь пялиться?

Голос резанул по тишине, как нож. Я подскочила, ударившись спиной о дверной косяк. Марк открыл глаза. В них не было сонливости – только острая и холодная сталь.

- Я... пришла проверить, - пробормотала я, чувствуя, как краснеют щеки. – Ты просил вернуться.

- Попросил, - он сел на диване, поморщившись от боли. — Не просил являться ни свет, ни заря и дышать мне в лицо.

- Уже утро, - огрызнулась в ответ. - И, если ты забыл, это моя кофейня. Вернее, Надина, но я тут работаю. Имею право приходить, когда хочу.

Он усмехнулся уголками губ. Эта усмешка была страшнее любого крика.

- Имеешь, - согласился он. – А теперь иди и сделай мне кофе. Двойной эспрессо. И не вздумай подсластить.

- Я тебе не прислуга, - выпалила я, но ноги уже несли меня к барной стойке.

Тело снова не слушалось. Оно подчинялось ему на каком-то животном уровне, о котором мой мозг даже не догадывался.

Я колдовала над кофемашиной, когда услышала тяжелые шаги. Выйдя из подсобки, он держался за стену и старался идти ровно. Рубашка, разорванная и окровавленная, висела клочьями, открывая идеальный торс и мои кривые стежки на боку.

- Сядь, - не выдержала я. – Ты же истечешь кровью.

- Не истеку, - отрезал он, усаживаясь на высокий барный стул у стойки. – Ты хорошо зашила.

Я поставила перед ним чашку. Он сделал глоток, и его брови чуть приподнялись.

- Неплохо.

- Это комплимент?

- Это факт.

Мы замолчали. Я терла и без того чистую стойку, он пил кофе маленькими глотками, не сводя с меня глаз. Взгляд ощущался физически, как прикосновение, как горячая ладонь на коже.

- Ты так и не спросила, - вдруг сказал он, - кто я, и откуда у меня эта рана.

- Не мое дело, - пожала плечами я, стараясь говорить равнодушно. – Ты пришел, я помогла. Потом уйдешь, и мы забудем друг друга.

- Забудем? –усмехнулся он. – Ты правда в это веришь, Ангелина?

- А что мне остается?

Он не ответил. Допив кофе, поставил чашку на стойку и посмотрел на меня в упор.

- У тебя есть кто-нибудь? – спросил он вдруг.

- В смысле?

- Мужчина? Парень? Муж?

- Нет, - ответила я, чувствуя, как краска снова заливает щеки. – А тебе-то что?

- Просто интересно, - он поднялся, снова поморщившись. – Ты слишком красивая, чтобы быть одной.

- Я не одна, у меня сестра, - отрезала я. – И вообще, это не твое дело. Тебе пора.

- Пора, - согласился он, - но не туда, куда ты думаешь.

Он достал из кармана брюк телефон. Разбитый экран, трещина наискосок, но аппарат работал. Нажав одну кнопку, поднес трубку к уху.

- Забери меня. Кофейня «У Ангела». Жду.

Короткие гудки. Он убрал телефон и снова посмотрел на меня.

- Спасибо за швы и кофе.

- Не за что, - буркнула я. – Проваливай уже.

Он улыбнулся, на этот раз шире, и от этой улыбки у меня внутри все перевернулось.

- Обязательно. Но сначала познакомлю тебя с Игорем.

- С кем?

Входная дверь открылась, и я вздрогнула. На пороге стоял мужчина: высокий, под два метра, широкий в плечах, с абсолютно бесстрастным лицом. Одет во все черное. За его спиной, на улице, я заметила черный внедорожник с тонированными стеклами.

- Марк Сергеевич, - кивнул он, входя. – Выбрались? Хорошо.

- Игорь, - Марк кивнул в ответ, - познакомься, это Ангелина. Мой ангел-хранитель на эту ночь.

Игорь перевел на меня взгляд, лишенный любых проблесков интереса, угрозы, да и вообще любых эмоций. Обычно так смотрят на мебель.

- Она все видела, - утвердительно сказал мужчина.

- Видела, - подтвердил спокойно Марк.

- И?

Игорь повернулся к Марку, и между ними произошел какой-то беззвучный диалог. Один взгляд, едва заметное движение брови, и я вдруг поняла, что речь идет обо мне, и что решение, которое сейчас примут эти двое, определит мою судьбу.

Глава 4. В клетке

Первый день я провела у двери.

Сидела на полу, прижавшись спиной к косяку, и смотрела на дубовую створку, отделяющую меня от мира. В голове было пусто и гулко, как в барабане. Ни мыслей, ни планов, ни надежд. Только одна картинка пульсировала где-то в затылке: Света в больничной палате, улыбающаяся, счастливая, окруженная врачами.

Я продала сестру за лечение.

Нет. Я спасла сестру ценой своей свободы.

Одно и то же, сказанное разными словами, но внутри от этих слов все равно разрывалось на части.

Я не знала, сколько просидела так. Час? Два? Пять? В комнате без окон время текло иначе: вязко, медленно, как патока. Я проваливалась в какое-то оцепенение, потом выныривала, снова смотрела на дверь и снова проваливалась.

Когда щелкнул замок, я подскочила, вжимаясь спиной в косяк.

Вошла Тамара с подносом в руках.

- Доброе утро, Ангелина, - сказала она ровно, будто мы были старыми знакомыми, встретившимися на прогулке. – Завтрак. Марк Сергеевич просил передать, что сегодня у него дела, но к вечеру он навестит вас.

- Навестит? – я нервно рассмеялась. – Он мой тюремщик, а не гость. И я не хочу его видеть. Ни сегодня, ни завтра, никогд...

Я осеклась. Тамара поставила поднос на столик и направилась к выходу.

- Подождите! – крикнула я. – Выпустите меня! Пожалуйста! Я не преступница, я ничего не сделала!

Она обернулась. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло, сменившись маской профессиональной вежливости.

- Вам лучше позавтракать, Ангелина. Марк Сергеевич не любит, когда гости отказываются от еды.

- Я не гостья!

Дверь закрылась, замок щелкнул с другой стороны.

Я смотрела на поднос. Яичница, тосты, свежевыжатый сок, кофе в маленьком серебряном кофейнике. Еда пахла так вкусно, что свело скулы. Я не ела со вчерашнего обеда.

Схватив поднос, я со всей силы запустила им в дверь.

Звон разбитой посуды, кофе темными потеками стекал по дубу, осколки фарфора разлетелись по паркету. Я стояла посреди этого безобразия, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, освобождающее.

- Ненавижу! – заорала я в пустоту. – Ненавижу!

Ответа не было, только густая и равнодушная тишина.

Я разгромила комнату.

Началось все случайно – просто пнула ногой столик, на котором стояли цветы. Ваза полетела на пол, разлетевшись на тысячу осколков. Вода залила ковер, цветы жалко ткнулись бутонами в паркет. И меня понесло.

Я сдернула с кровати покрывало, швырнула его в угол. Смахнула книги с тумбочки. Дернула ящик комода – белье, которое Тамара аккуратно разложила вчера, полетело на пол. Схватила тяжелую хрустальную пепельницу и запустила в стену. Пепельница отскочила, оставив вмятину в дорогих обоях, и покатилась по полу.

- Выпусти меня! – кричала я, срывая голос. – Слышишь, Марк? Выпусти!

Никто не отвечал. Даже охрана за дверью молчала.

Я обессиленно сползла по стене, вдруг осознав всю глупость происходящего. Комната напоминала поле боя: осколки, обрывки ткани, перевернутая мебель. Я сидела в этом хаосе, обхватив колени руками, и мелко дрожала.

Через полчаса дверь открылась.

На пороге стоял Игорь. Его лицо было таким же бесстрастным, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то, похоже на... уважение?

- Марк Сергеевич будет недоволен, - сказал он, окинув взглядом разгром.

- Пошел ты, - выдохнула я.

Игорь обернулся и кивнул кому-то. В комнату вошли двое в униформе и молча начали убирать. Подобрали осколки, собрали белье, вытерли лужи. Я сидела в углу, наблюдая за ними, и чувствовала себя мухой, запертой в банке.

Когда уборка закончилась, Игорь снова посмотрел на меня.

- Обед принесут через два часа. Советую поесть.

- А если нет?

- Тогда ужин принесут через шесть. Выбор за вами.

Он вышел и дверь закрылась.

Я снова осталась одна.

***

Второй день начался с визита Тамары.

- Марк Сергеевич просил передать, что сегодня занят, но вечером обязательно приедет.

Я лежала на кровати, отвернувшись к стене, и молчала.

- Ангелина, позавтракайте, пожалуйста, - в голосе Тамары послышалась мольба. – Мне же потом отчитываться.

- Мне все равно.

- Ангелина...

- Уйди.

Она ушла. Завтрак остался на столике. Я смотрела на стену и считала трещинки в краске. Есть не хотелось, пить не хотелось, хотелось только этот кошмар закончился.

К вечеру меня начало трясти. Сначала я думала, что от голода, но потом поняла: от бессильной, выжигающей изнутри ярости на себя, на Марка, на всю эту ситуацию. Когда в замке повернулся ключ, я вскочила, готовая к атаке.

Глава 5. Соседи поневоле

Неделя в особняке превратилась в две, потом потянулась третья.

Время здесь шло иначе, подчиняясь своим законам. Я просыпалась в спальне без окон не от солнечного света, а от тихого стука Тамары, приносящей завтрак. Без телефона и интернета сверяла часы по ужинам с Марком – если он находился в особняке, ужин начинался ровно в семь. Если нет, еду приносили в комнату, и я оставалась одна, глядя в потолок и считая мелкие трещины.

Территорию я изучила за первые три дня.

Особняк оказался огромным: три этажа, подвал, который я пока не видела, и чердак, запертый на тяжелый амбарный замок. На первом этаже – гостиная, столовая, кухня, кабинет Марка, куда вход был строго запрещен, и Игорь стоял у двери как изваяние, библиотека и небольшой спортзал. На втором – спальни: моя, Марка, закрытая всегда, три пустые гостевые. На третьем – какие-то технические помещения, охрана, склад оружия, судя по звукам, доносившимся иногда сверху.

Сад окружал особняк плотным кольцом. Дорожки, клумбы, фонтан, увитая плющом беседка, и забор – высокий, с колючей проволокой, камерами по периметру и вышками, на которых дежурили люди с автоматами.

Я не была пленницей в полном смысле слова. Дверь моей спальни больше не запирали, и я могла ходить по всему дому, кроме кабинета и третьего этажа. Могла гулять в саду в любое время, даже разговаривать с охраной – они вежливо отвечали, но ни на какие вопросы о Марке не реагировали, будто роботы.

- Какой сегодня день? – спросила я у Игоря, когда встретила его в холле на четвертый день пребывания.

- Среда, - ответил он бесстрастно.

- А число?

- Пятнадцатое.

Я кивнула, будто это имело значение. На самом деле числа давно перестали что-то значить. Существовало только «до» и «после».

Игорь был моим главным источником информации – не потому, что он много говорил – он говорил мало, скупо, односложно, но он был везде. Провожал меня взглядом, когда я гуляла в саду, стоял у двери кабинета, когда Марк работал, сидел в кресле в холле по ночам, читая какие-то отчеты.

Я пыталась его разговорить.

- Игорь, а вы давно работаете на Марка?

- Давно.

- А откуда вы его знаете?

- Оттуда.

- А он всегда был таким? Закрытым, холодным, контролирующим все вокруг?

Взгляд Игоря на секунду потеплел.

- Он был другим, до того, как его предали.

- Кто предал?

Игорь промолчал и я поняла, что это табу.

Но зерно было брошено. Однажды Марка предал кто-то, кому он доверял, и это сделало его замкнутым, настороженным, недоверчивым.

Кроме Игоря, в особняке жила Тамара – домоправительница, которая кормила меня, стирала мои вещи и заботливо пополняла гардероб новой одеждой – я перестала сопротивляться, просто принимала как данность. Еще была пара молодых ребят из охраны – Сергей и Паша – сменяли друг друга на вышках и у ворот, и повар Николай, которого я ни разу не видела, но чьи блюда были выше всяких похвал.

Маленькое государство в глухом лесу. И Марк – его президент, судья и палач в одном лице.

На пятнадцатый день моего заточения я нашла библиотеку.

Это случилось случайно. Я бродила по первому этажу, заглядывая во все двери, кроме запертого кабинета, и вдруг толкнула неприметную дубовую дверь в конце коридора.

Я ахнула.

Комната оказалась огромной: два этажа в высоту, стены от пола до потолка заставлены книгами. В центре – винтовая лестница, ведущая на галерею второго яруса. Тяжелые кожаные кресла, торшеры с зеленым стеклом, огромный камин, в котором весело потрескивали дрова. Пахло старыми книгами, воском и еще чем-то уютным, домашним.

Я замерла на пороге, боясь войти. Это место казалось слишком личным, как чужая душа, распахнутая настежь.

- Заходи, - раздалось из глубины.

Вздрогнув, я огляделась. Марк в очках сидел в кресле у камина с книгой в руках, тонкая металлическая оправа делала его похожим на профессора, а не на главаря преступной сети. Я чуть не рассмеялась от неожиданности.

- Ты... носишь очки?

- Близорукость, - ответил он, снимая их и откладывая книгу. – Стесняюсь носить на людях, но здесь можно расслабиться.

- Ты? Стесняешься? – я не поверила своим ушам.

- Я человек, Ангелина, - усмехнулся он, - со своими комплексами и слабостями.

Войдя, я оглядела стеллажи. Книги были везде – старинные фолианты в кожаных переплетах, современные издания, поэтические сборники, энциклопедии, детективы, классика.

- Это все твое?

- Собирал много лет, - кивнул он. – Люблю читать, когда есть время.

- А оно у тебя бывает? Ты же вечно занят своими... делами.

- Дела подождут, - он отложил книгу, поднялся и подошел ко мне. – Хочешь экскурсию?

Мы ходили между стеллажами, и я чувствовала себя ребенком в кондитерской. Марк показывал свои сокровища: первое издание Булгакова, собрание сочинений Ахматовой с автографом, редкий сборник стихов Серебряного века, который он нашел на аукционе в Лондоне.

Глава 6. Первый выстрел

Той ночью мне снилась Света.

Мы сидели в нашей старой кухне, пили чай с малиновым вареньем и смеялись. За окном шел дождь, а в комнате было тепло и уютно, пахло выпечкой. Света что-то рассказывала, размахивая руками, и я смотрела на нее и чувствовала себя в безопасности, как в детстве, когда мама еще была жива, а папа не запил.

- Ты только не теряй себя, Ангелина, - вдруг сказала Света, и с ее лица исчезла улыбка. – Что бы ни случилось, останься собой.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но тут чай в чашке почернел, стены пошли трещинами, а Света начала таять, растворяться в воздухе.

- Света! - закричала я. – Не уходи!

Но она уже исчезла, и я осталась одна в темноте, откуда доносился глухой, нарастающий гул.

Я проснулась резко, будто меня выдернули из воды.

Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было тихо, но тишина эта казалась неестественной, ватной. Я села на кровати, прислушиваясь. Обычно по ночам особняк не затихал полностью – где-то гудела вентиляция, слышались шаги охраны, переговаривались рации. Сейчас было пусто, будто дом затаил дыхание.

А потом тишину разорвал взрыв.

Он был оглушительным. Стены дрогнули, с потолка посыпалась штукатурка, где-то внизу жалобно зазвенели стекла. Я закричала, инстинктивно вжав голову в плечи, и в тот же миг в коридоре началась стрельба: частая, злая, автоматная.

- Твою мать! – заорал кто-то за дверью. – Они заходят со стороны сада!

- Гранатомет! Ложись!

Еще один взрыв – ближе и страшнее. Мой дом тряхнуло так, что я слетела с кровати и больно ударилась локтем об пол. В ушах звенело, в глазах темнело от ужаса. Я сжалась в комок у кровати, зажимая уши ладонями, и молилась всем богам, которых знала.

Пули били по стенам особняка, как бешеный град. Я слышала, как они врезаются в камень, как где-то рядом разбивается стекло. Голоса на улице смешались в один сплошной вой: русские, не русские, мат, команды, крики боли.

- Ангелина!

Дверь распахнулась с такого удара, что чуть не слетела с петель. На пороге стоял Марк. В одной руке он сжимал пистолет, в другой – автомат, переброшенный через плечо. Глаза горели бешенством, лицо было в копоти, на лбу запеклась кровь.

- Ко мне! – рявкнул он, и в этот миг окно позади меня взорвалось фонтаном осколков.

Я закричала, закрывая голову руками, но Марк уже пересек комнату за долю секунды. Он рухнул на меня сверху, прижимая к полу, накрывая своим телом, будто щитом. Я чувствовала его вес, жар, его сбивчивое и злое дыхание.

- Лежи тихо, - прошипел он, и тут же поверх нас просвистели пули, врезаясь в стену над кроватью.

- Марк! – Игорь появился в дверях, держа в каждой руке по автомату. Лицо его было спокойным, но в глазах полыхал огонь. – Надо уходить, они прорвали периметр с восточной стороны. Минометы!

Минометы? Я слышала это слово только в новостях про войну. Сейчас оно звучало как приговор.

- В подвал! – скомандовал Марк, поднимаясь и увлекая меня за собой. – Бежим!

Я не успела ничего сообразить. Он схватил меня за руку – сильно, до боли в пальцах – и потащил к двери. Коридор встретил нас дымом и хаосом. Горело освещение, мигали красные лампы аварийной сигнализации, по стенам плясали тени. Мимо пробегали люди в камуфляже, кто-то кричал в рацию, кто-то стрелял в сторону лестницы, ведущей на третий этаж.

- Вниз! – Марк толкнул меня к лестнице, но сам остался, прикрывая.

Я побежала, спотыкаясь на ступеньках, чувствуя, как легкие разрывает от дыма. В холле первого этажа было еще страшнее. Огромная люстра рухнула на мраморный пол, рассыпавшись тысячей осколков. Окна выбиты, ветер трепал тяжелые шторы, а через разбитые проемы лезли тени – быстрые, черные, с автоматами.

- Марк! – закричала я, обернувшись.

Он бежал за мной, стреляя на ходу, и в этот миг я увидела, как один из теней вскидывает оружие, целясь ему в спину.

Время будто остановилось.

Я закричала, но крик застрял в горле. Марк, будто почувствовав опасность, резко развернулся и в тот же миг что-то толкнуло его в плечо – он пошатнулся, но устоял, и ответная очередь из его автомата скосила нападавшего.

- Бегом! – проревел он, и я побежала.

Коридор, поворот, еще один. Я не знала, куда он меня ведет, просто доверилась и бежала. В голове билась только одна мысль: «Он ранен, он ранен!»

Пуля попала в него, когда он прикрывал меня.

Из-за меня.

Внезапно Марк остановился у стены, нажал что-то на неприметной панели, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход, уходящий вниз, в темноту.

- Давай, - он подтолкнул меня, и я шагнула в этот провал, чувствуя, как каменные ступени уходят куда-то в холод и сырость.

Марк шагнул следом, и стена за нами закрылась, отсекая грохот боя, крики и стрельбу. Наступила тишина — глухая, тяжелая, ватная. Мы стояли в темноте, тяжело дыша. Я слышала его дыхание, сбивчивое и хриплое, и чувствовала запах пороха, пота и крови.