Шелковый шарф

Архив

«ШЁЛКОВЫЙ ШАРФ»

Дорогой читатель, прежде чем начать свой рассказ, я хочу убедиться в том, что эта книга находится в надёжных руках и недоступна для посторонних глаз. Хотя описанные здесь события произошли много лет назад, информация о них до сих пор не подлежит огласке. Даже сейчас, вспоминая обо всём, я будто заново оказываюсь в тех местах, о которых пойдёт речь.

Мне же остаётся предупредить: выбор за вами. Если вы воспримете её лишь как рассказ, то я желаю вам насладиться чтением. Но если осмелитесь пройти весь этот путь вместе со мной, шаг за шагом, от начала до конца — обещаю, вы не пожалеете.

События, о которых пойдёт речь, произошли в 1909 году.

08 ИЮНЯ. АРХИВ.

Той ночью Москва дремала под покровом серых туч, а июньский дождь мерно стучал по черепице, отливая серебром в свете фонарей. Я же, Василий Петрович Громов, недавний выпускник, оставленный при кафедре криминалистики Московского университета для подготовки магистерской диссертации, в очередной раз провёл всю ночь в архиве Министерства юстиции, изучая материалы о Пугачёвском восстании. Выбор этой темы для диссертации был отнюдь не случаен — корни его уходили в моё детство.

Рос и воспитывался я у своей бабушки — Антонины Громовой, женщины редкого ума и благородства. Помимо прочего, она была настоящей хранительницей семейных преданий и потому часто рассказывала о наших предках. Но особенно мне запомнилась история о Петре Громове. Он был в числе ближайших соратников Пугачёва, — говорила бабушка. — Одним из тех немногих, кому атаман доверял безоговорочно. Поговаривали, что сам Емельян советовался с ним в самых важных делах, ведь Пётр стоял у самого истока крестьянского восстания.

Эта история произвела на меня глубочайшее впечатление. Неужели в моих жилах течёт кровь человека, стоявшего рядом с самим Пугачёвым? Я жаждал узнать о нём всё, чтобы понимать, к какому роду я принадлежу: мятежников или борцов за справедливость и как обстояли дела в действительности: преследовал ли тот бунт благую идею, или же целью были лишь грабёж и нажива.

Узнать всю правду я мог, лишь получив полный доступ к закрытым архивам со всеми материалами, какой и предоставляла мне диссертация на тему «Крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачёва».

Однажды, разбирая рукописи, я наткнулся на очередной документ.

Это была летопись, в которой подробно описывалось вступление пугачёвского войска в Яицкий городок, составленная в 1773 году. Автор изложил хронологию того дня, численность войска, пройденное расстояние, захваченные трофеи и провизия. Я уже собирался отложить документ, как вдруг, в самом низу заметил подпись: «Летописец Пётр Громов».

Мой прапрадед! Я почувствовал бешеную пульсацию в висках, а сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Протерев глаза, словно пытаясь опомниться от миража или видения, я снова вгляделся в текст. Да, это действительно был он. Но ещё больше поразило другое — в правом нижнем углу листа был изображён знак: глаз в треугольнике. Масонский символ! Он явно не мог появиться без причины. Это было послание, указание на то, что текст крайне важен и содержит нечто большее, чем просто описание событий.

Интеллектуальный азарт, почти лихорадка, овладел мной. Я огляделся по сторонам. Через один стол, слева от меня, свесив голову на грудь, спал студент. Впереди, за стойкой регистрации и выдачи документов, попивая чай, сидел седой старичок, увлечённый чтением газеты.

Я бережно вложил документ во внутренний карман пиджака, а остальные сложил в папку и направился к стойке, мысленно молясь, чтобы пропажа рукописи не была замечена. К моему величайшему облегчению, старик даже не обратил на меня внимания и лишь указал пальцем в сторону полки, дав понять, чтобы я положил всё на место.

Меня мучило чувство стыда за мой поступок, ведь вынос документов из архива был под строжайшим запретом, и подобные действия шли вразрез с моей привычкой к порядку и соблюдению процедур. Но я знал, что сейчас это единственное верное решение, которое способно приоткрыть завесу тайны и дать ответ на вопросы, терзающие меня много лет. Я также знал, что помочь в этом мне мог лишь тот, кто как никто другой разбирался в подобных вещах — мой наставник, Дмитрий Сергеевич Орлов.

Выйдя на улицу, где всё ещё моросил дождь, я тотчас поспешил к его дому кратчайшим путём, стараясь не позволить влаге испортить драгоценный документ.

Дорога заняла около десяти минут. Пока я шёл, сквозь рассеивающиеся тучи, уже начали проступать первые лучи солнца. А значит, сейчас было около шести часов утра. Подойдя к знакомой двери, я нетерпеливо постучал. И хоть мне было жутко неудобно за столь ранний визит, но я успокаивал себя двумя мыслями в своё оправдание. Во-первых, я был уверен, что моя находка непременно заинтересует самого Дмитрия Сергеевича. А во-вторых, мне было известно, что он привык обходиться всего четырьмя часами сна, а потому, вероятнее всего, уже бодрствует.

Наконец, послышались шаги, и дверь отворилась. Дмитрий Сергеевич стоял на пороге в домашнем халате, но выглядел собранным и бодрым.

— А вы ранняя пташка, Василий, — сказал Орлов с улыбкой. — Входите, входите же, не стойте под дождём!

Когда я зашёл, он внимательно осмотрел меня с головы до ног — должно было, на моём лице явственно отражались нетерпеливость и волнение.

Дорога

09 – 12 ИЮНЯ. ДОРОГА.

Ночь поглотила московские огни, и мерный стук колёс курьерского поезда уносил нас всё дальше на восток. Мой наставник, едва коснувшись ужина в вагоне-ресторане, принялся за чтение очередной газеты. Я же вглядывался в окно, где тянулись поля и перелески, а в воздухе вагона витал слабый запах угольного дыма.

Ранним утром поезд прибыл в Самару. На относительно небольшой станции стоял гул —торговки, предлагавшие прохладный квас и семечки, пытались перекричать здешнихизвозчиков. После завтрака в привокзальном трактире мы пересели на поезд Самаро-Оренбургской дороги и продолжили путь.

Теперь перед нами открылась совсем другая картина. Бескрайние волны трав колыхались на ветру, в вышине голубого неба неумолчно звенели жаворонки, а уже привычный запах дыма смешивался с горьковатым ароматом полыни. От летнего зноя воздух над землёй дрожал маревом, а ночью степь погружалась в прохладную и почти звенящую тишину.

12 июня, ближе к полудню, мы прибыли в Оренбург. На залитом солнцем перроне толпились степенные купцы в длинных сюртуках и офицеры в белых кителях. Совершив короткую остановку для перецепки вагонов, состав вновь тронулся на восток.

К вечеру того же дня мы наконец прибыли в Уральск. Золотисто-багровый закат озарял улицы, на которых уже зажигались редкие огоньки. Выйдя на перрон и наняв извозчика, мы вскоре подъехали к гостинице «Россия». Здание было скромным, но добротным, с резными наличниками и прохладным каменным крыльцом. У гостиничной стойки нас встретил коренастый, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с широкой улыбкой и густыми усами.

— Гаврилов Яков Савельевич, хозяин этого заведения, — пробасил он. — Чем могу быть полезен, господа?

— Нам нужен номер на двоих, — ответил Дмитрий Сергеевич. — На несколько дней, если вы не возражаете.

Хозяин коротко кивнул и, взяв из-за стойки массивную связку ключей, вручил нам один из них. Затем он обратился к молодой девушке в тёмном переднике, с туго зачёсанными светлыми волосами:

— Аннушка, проводи господ в номер.

Мы последовали за ней, поднимаясь по скрипучим ступеням.

Комната оказалась очень простой: в противоположных углах стояли две кровати, по центру располагался небольшой стол, а у стены —массивный дубовый шкаф. Однако этого было более чем достаточно.

— Довольно уютная гостиница, не находите? — заметил профессор. — Несмотря на то, что её содержат всего два человека.

— И эти два человека — родственники, — произнёс я, не удержавшись от улыбки. — Хозяина гостиницы зовут Гаврилов Яков Савельевич. А на переднике девушки я увидел инициалы, вышитые золотой нитью — Г.А.Я. Значит, её зовут Гаврилова Анна Яковлевна, следовательно, она его дочь.

Мой наставник одобрительно похлопал меня по плечу.

— Молодец, Василий. Абсолютно верно подмечено. — Он помолчал мгновение. — А теперь, если вы не возражаете, позвольте и мне поделиться своими наблюдениями.

Орлов прошёлся по комнате.

— Вы наверняка обратили внимание, что сейчас эта замечательная семья испытывает финансовые трудности, хотя два года назад их дела шли в гору. Я смею предположить, что это связано с болезнью супруги Якова Савельевича — с туберкулёзом, на лечение которого ушли все средства. К сожалению, она так и не смогла победить болезнь, и теперь отец с дочерью вынуждены содержать эту гостиницу, едва сводя концы с концами.

Я уставился на профессора.

— Блестяще, Дмитрий Сергеевич! Но как вы могли узнать всё это? — воскликнул я. — Ведь мы провели с ними не более нескольких минут!

Орлов сделал шаг к окну и перешёл к объяснению.

— Вы, возможно, обратили внимание напиджак хозяина, висевший на вешалке за стойкой? На внутренней стороне, чуть ниже нагрудного кармана, я увидел изящную вытянутую горизонтальную ленту из тёмно-синего шёлка с вышитой на ней буквой R — знак ателье Redfern. Приобрести одежду там могли себе позволить лишь состоятельные клиенты.

— Однако тот пиджак заметно потёрт, а на локте стоит аккуратная заплатка. Следовательно, хозяин не может себе позволить приобрести новый костюм — финансовые трудности. То, что его дочь вынуждена выполнять тяжёлую работу, о чём говорят мозоли на её руках, — лишь подкрепляет моё предположение.

Он повернулся ко мне.

— Теперь о фотографии у стойки регистрации...

— Вы про ту, на которой изображены хозяин гостиницы с женщиной, а на заднем плане — набережная с пальмами и надписью на французском?

— Всё верно. Только вот женщина одета в лёгкий курортный костюм и широкополую шляпу, но её плечи укрыты шерстяной шалью — так часто одевали больных туберкулёзом на лечебных курортах, чтобы не мёрзнуть даже в солнечную погоду. Более того, она держит в руках тросточку с маленьким сиденьем — популярную вещь для слабых пациентов при прогулках.

Профессор остановился у окна.

— А надпись на французском, как вы и сказали: Côte d'Azur, 1907. Фотография была сделана на Французской Ривьере — известном курорте для лечения туберкулёза. Это было два года назад. — Он обернулся ко мне. — Очевидно, что Яков Савельевич не жалел средств на лечение супруги, и именно это подорвало их бизнес.