Шепот красного дома

Глава 1

Майский день обрушился на старое городское кладбище всей своей неуместной, буйствующей силой. Воздух был плотным, сладким, как перегретый на солнце сироп, настоянный на тысячах цветущих венчиков сирени и белых кистях черёмухи. Этот запах, тяжёлый и вязкий, проникал в лёгкие, оседал на языке, и от него першило в горле. Он был символом жизни, вечного обновления, и здесь, у свежего земляного холмика, казался почти кощунством. Шмель, грузный и деловитый, как маленький торговец, копошился в атласной розе на венке, и это упрямое, сосредоточенное гудение было единственным звуком, нарушавшим кладбищенскую тишину.

Катя смотрела на него, и эта крошечная, упрямая жизнь посреди царства смерти казалась ей жестокой насмешкой. Она стояла здесь, казалось, уже целую вечность. Поминки давно закончились, немногочисленные родственники разъехались. Она осталась последней. Как и всегда. Последней, кто помнил, последней, кто чувствовал.

Под тонкой тканью чёрного шёлкового платья к спине липла влажная от пота ткань. Духота давила, но уйти она не могла. Мысли текли медленно, лениво, словно застревая в этом густом, цветочном мареве. Бабушки больше нет. Фраза была простой, почти банальной, но сознание отказывалось её принимать. Елизавета Андреевна Воронова не могла просто так исчезнуть. Такие, как она, не исчезают. Они превращаются в памятники, в легенды, в давящее молчание за семейным столом. Они — гранит, который не крошится. Но вот перед ней была рыхлая, влажная земля, и это было неопровержимым доказательством обратного.

— Катя, у меня тайминг. Рейс через три часа. Нам нужно оптимизировать этот процесс.

Голос Алисы, резанувший по тишине, как скальпель по живому, заставил Катю вздрогнуть. Она не обернулась. Не нужно было видеть, чтобы знать: старшая сестра стоит, идеально прямая, словно аршин проглотила, в своём строгом брючном костюме, и смотрит на экран смартфона, где бегут цифры котировок или строки деловых писем. Щёлкнул замок дорогой сумки — Алиса убрала телефон, но её мысли остались там, в мире дедлайнов, активов и эффективности.

— Какой процесс, Алиса? — спросила Катя тихо, почти беззвучно. Голос не слушался, он был чужим и надтреснутым.

— Процесс вступления в наследство, — без тени колебания ответила та. — Нам нужно заехать в дом. Оценить объём работ. Вызвать риелтора. Составить план действий. Я не могу оставаться здесь дольше двух дней, у меня совет директоров в четверг. Нужно ликвидировать этот актив с минимальными эмоциональными затратами.

«Актив». «Оптимизировать». «Ликвидировать».

Слова падали в тишину, как камни в колодец. Они были холодными, твёрдыми и абсолютно чужеродными здесь, рядом с могилой. Катю затопила волна бессильной ярости, такой горячей и липкой, как этот майский воздух. Она обернулась.

Алиса была безупречна. Ни пылинки на дорогих туфлях, ни выбившейся прядки в гладкой причёске. Воплощение контроля. Рядом с ней стояла Вероника, средняя сестра, и её поза тоже была по-своему идеальной — поза сочувствующего наблюдателя. Она чуть склонила голову набок, её взгляд был внимательным и немного отстранённым, будто она смотрела не на сестру, а на интересный кейс.

— Ты сейчас находишься на стадии отрицания, это нормально, — мягко, но с ноткой менторского превосходства произнесла Вероника, обращаясь к Кате. — Это важный этап проживания горя. Но попытка Алисы перевести всё в практическую плоскость — это тоже предсказуемо. Это её защитный механизм, классическое вытеснение травмирующих эмоций через деятельность. Нам нужно будет это проговорить, найти безопасное пространство для наших чувств.

— Вероника, оставь свои сценарии и паттерны для своего блога, — отрезала Алиса, даже не взглянув на неё. — У меня нет ни времени, ни желания участвовать в твоих сеансах групповой терапии. Речь идёт о недвижимости стоимостью в несколько десятков миллионов. И я не собираюсь пускать это на самотёк из-за «бесполезных сантиментов», которые бабушка презирала.

— Она не презирала сантименты! — выкрикнула Катя, сама удивляясь силе своего голоса. — Она их прятала! Вы что, совсем её не знали?

Сёстры посмотрели на неё. Алиса — с холодным недоумением, Вероника — с удвоенным профессиональным интересом. Катя почувствовала себя бабочкой, пришпиленной к пробковой доске. Одной — для изучения, другой — для утилизации.

— Что мы должны были знать? — спросила Алиса. — Что она была властной и не прощала ошибок? Что она считала слабость пороком? Что она учила нас добиваться всего самим, потому что никто ничего тебе не даст просто так? Я эти уроки усвоила отлично. А вы, кажется, пропустили самое главное.

— Главное было не в этом! — Катя сделала шаг к ним, чувствуя, как дрожат колени. — Вы помните её руки? Как она сажала свои розы? С какой одержимостью она их подрезала, удобряла, укрывала на зиму? Разве это не чувства? Вы помните, как она читала мне в детстве сказки, когда я болела? Она меняла голоса, и её лицо… оно становилось другим. Мягким.

Алиса фыркнула. — Я помню, как она вырвала из моего дневника страницу за тройку по математике. И заставила переписывать контрольную три раза, пока не стало идеально. Вот это я помню. Это были её «сказки».

— Травма отвержения, закреплённая через наказание, — авторитетно вставила Вероника. — Это объясняет твою потребность в гиперконтроле.

Катя посмотрела на них и ощутила пропасть. Не просто расстояние в несколько шагов — бездну, которую не перелететь, не перекричать. Они говорили на разных языках. Её язык состоял из запаха роз, тепла одеяла и тембра голоса. Их языки — из цифр, графиков, диагнозов и терминов.

— Для вас это что, правда просто… задача? — голос её упал до шёпота. — Для тебя, Алиса, — закрыть проект под названием «бабушка», а для тебя, Вероника, — поставить нам всем диагнозы и красиво описать этот случай из практики? Вы хоть помните её? Не властную старуху из ваших отчётов и кейсов, а просто… бабушку?