Шепот сакуры

Пролог

Храм Утренней Росы, провинция Ямасиро, 3-й день цветения сакуры

Старый монах Тэссай с лицом, похожим на смятую рисовую бумагу, долго смотрел на падающие лепестки. Сакура во внутреннем дворе храма цвела уже семьсот лет — пережила землетрясения, пожары, нашествия и даже тех глупцов, которые пытались её срубить топорами в надежде добраться до золота, спрятанного, по слухам, под корнями.

Золота не было. Была только кровь. Кровь тех, кто пытался.

Но сегодня Тэссай впервые видел, как её ветви дрожат без ветра.

— Хранитель, — прошептал он, касаясь морщинистым пальцем коры. Она была тёплой. Слишком тёплой для весеннего вечера. — Ты чувствуешь это?

Дерево не ответило. Оно никогда не отвечало голосом.

Но с его ветвей сорвался один лепесток — не розовый, как положено, не бледно-алый, как у других сакур в округе, а пепельно-серый. Он покружился в воздухе, задержался на мгновение напротив лица старика, а затем упал к его ногам, мгновенно рассыпаясь в прах.

Пахло гарью. И чем-то сладковатым — как пахнет тело за мгновение до того, как душа его покидает.

— Значит, начинается, — выдохнул Тэссай.

Он развернулся и заковылял внутрь храма — мимо потухших курильниц, где дотлевали палочки благовоний, мимо статуй бодхисатв с закрытыми глазами, мимо чёрной двери, которую не открывали три поколения. Ключ от неё висел у него на шее — тяжёлый, холодный, всегда мешавший под одеждой.

За дверью пахло старостью и железом.

На алтаре лежал меч. Не парадный, не украшенный драгоценностями — простой, с потёртой рукоятью и клинком, на котором время проступило тёмными разводами, похожими на вены. Рядом — свиток, перетянутый алой лентой, и чёрная чаша, внутри которой ещё сохранилось несколько капель чего-то, что когда-то было кровью.

Тэссай не стал разворачивать свиток. Он и так помнил каждое слово.

«Когда корни сакуры почуют запах большой крови — позовите того, кто родился в сезон лепестков, но не видел ни одного цветка. Он придёт. И ему придётся выбирать.»

Старик поднял меч. Тот оказался тяжелее, чем выглядел. Намного тяжелее.

— Прости, — сказал он пустоте, низко кланяясь. — Я слишком стар, чтобы идти самому. Но я позову. Как ты и велел.

Он вышел из запретной комнаты, закрыл чёрную дверь и направился к выходу из храма. На пороге его ждала младшая послушница — девочка с испуганными глазами, которая никогда не видела старца таким решительным.

— Ступай в таверну «Лисья нора» на тракте Прибрежных Рыбаков, — велел Тэссай, протягивая ей амулет на кожаном шнурке. — Найди там охотника с браслетом на левой руке. Скажи ему: «Пришло время выбирать. Или ты узнаешь правду, или потеряешь её навсегда.»

Девочка кивнула и побежала, спотыкаясь о камни.

Тэссай остался один под умирающей сакурой. Лепестки всё падали. И каждый был пепельно-серым.

Таверна «Лисья нора», тракт Прибрежных Рыбаков, тот же день

Такуми не спал третьи сутки.

Не потому, что не хотел. Просто каждый раз, когда он закрывал глаза, ему снился один и тот же сон.

Снег. Бесконечное белое поле, и он — маленький, беспомощный, в чьих-то руках. Женских руках. Они пахли цветами, хотя вокруг не было ни одного цветка. Голос что-то шептал, но слова тонули в хрусте снега под ногами.

«Не смотри на цветы, милый. Они тебя заберут.»

А потом — темнота. И пробуждение в храме на горе, с застывшим пеплом на губах и странным браслетом на запястье, внутри которого был вплавлен пепельно-серый лепесток.

Монахи сказали, что его нашли у подножия сакуры — одного, в пелёнках, без единого звука. Вокруг падали лепестки, но ни один не коснулся его кожи. Ни один, кроме того, что навсегда застыл в браслете.

«Сакура тебя не приняла, — сказал тогда старый настоятель, качая головой. — Но и не отпустила. Что ты сделал, мальчик, в прошлой жизни?»

Такуми не знал. Ему было плевать.

Сейчас он сидел в самом тёмном углу таверны и пил рисовое вино, которое отдавало плесенью и чем-то кислым. На поясе висел меч — не храмовый, а свой, найденный много лет назад в теле убитого ёкая. На левом запястье — ржавый браслет. Единственное, что напоминало о прошлом, которого у него не было.

Зато у него было другое прошлое — то, которое он создал сам.

Пятнадцать лет охоты. Сорок три убитых ёкая. Семь спасённых деревень. И ноль благодарности — люди боялись его так же, как демонов, которых он убивал.

Такуми уже допивал третью кружку, когда дверь таверны скрипнула и внутрь вбежала запыхавшаяся девчонка в храмовом одеянии. Она оглядела зал, увидела его — и замерла.

— Ты… — выдохнула она, подходя ближе и комкая край фартука. — Ты ведь тот охотник? У тебя браслет…

— Допустим, — Такуми даже не поднял головы. — И что?

— Монах… старый монах из храма Утренней Росы… он велел передать. — Девушка перевела дыхание. — «Пришло время выбирать. Или ты узнаешь правду, или потеряешь её навсегда.»

Пальцы Такуми замерли на кружке.

— Что за правда?

— Не знаю. Он просто велел прийти. И сказал, что ты придёшь, потому что… — она запнулась, — потому что сакура плачет. И ты единственный, кто может её услышать.

— Я не слышу никакой сакуры, — отрезал Такуми, но внутри что-то ёкнуло. То самое чувство, когда краем уха ловишь знакомую мелодию, но не можешь вспомнить, где слышал её раньше.

— Пожалуйста, — девушка почти плакала. — Дерево… оно умирает. А если умрёт сакура, умрёт и весь храм. И все, кто в нём живёт.

Такуми допил вино, поставил кружку на стол и только потом поднял глаза. В них не было жалости. Только усталость.

— Какая плата?

— Денег нет. Но… — девушка сглотнула. — Монах сказал, что ты не возьмёшь деньги. Что ты возьмёшь… ответ.

Такуми молчал долгую минуту. Потом медленно кивнул.

— Веди.

Они вышли из таверны в сиреневые сумерки. Вдали, над крышами домов, возвышалась тёмная громада горы, на которой, как рана, белело пятно цветущей сакуры.

Дерево светилось. И это был неправильный свет — не тёплый, не живой, а мертвенно-белый, как свечение гнилушек на болоте.