Шепот шелка

Глава I.

Дождь. Он стекает по небоскрёбам Пудуна, превращая огни «Восточной Жемчужины» в размытые акварельные пятна на мокром стекле. Ветер, пропитанный солёным дыханием Янцзы, обтекает кристальные фасады башен. В их стёклах пульсирует яростный Шанхай — багровый, как свежий шрам от лазерных шоу над Хуанпу.

Воздух густеет от запаха масляной пыли, поднимаемой колёсами редких ночных машин. Молнии не грохочут — лишь немые вспышки где-то над Жёлтым морем освещают громады небоскрёбов изнутри, словно гигантские аквариумы с призрачной рыбой.

Серебристый Jaguar F-Type летел сквозь ночь, и Вэй впервые за долгое время сидел сзади. Сквозь шум мотора и шелест шин ему казалось, что Хайян полностью сливается с нутром этого неспокойного города, становится частью его тёмной души. В отражении зеркала заднего вида Вэй ловил его красные глаза — узкие, как лезвия, вспыхивающие в такт неоновым вывескам. Он чувствовал себя овечкой, попавшей в волчий лес, неуместным и беззащитным экспонатом в этой машине, мчавшейся в неизвестность.

— Я знаю, что ты не скажешь, куда мы едем, — сказал он, и его голос, тихий и мелодичный, прозвучал особенно жалко. Он понимал, что это лишнее, но молчание давило сильнее страха.

Вторая рука Хайяна легла на кожаный руль и сжала его так, будто захотела оторвать. Это была одна из тех привычек, что достались ему от отца.

— Тогда зачем спрашиваешь, Туцзы? — Хайян круто свернул, и его черты на мгновение смягчились, хотя голос огрубел. — Сегодня тебе нельзя разговаривать. Притворись, что ты фарфоровая кукла Ланьси.

И Вэй попытался. Он откинулся на сиденье, стараясь вжаться в кожу, сделать себя меньше, невесомее, превратиться в тот самый хрупкий фарфор, который нужно лишь бережно нести. Мысли о Ланьси и её кукле накрыли его волной тягучей, бессильной грусти. Казалось, он понимал эту девочку лучше, чем кого-либо сейчас.

Ланьси. Крошечная девочка-призрак из провинции, история которой стала известна всего месяц назад. Сирота, оставшаяся без родителей-полицейских при загадочных обстоятельствах. Её приютила старуха Шо, которую местные ребятишки звали Черепахой. Это была бедная портниха, носившая платья из обносков и кланявшаяся каждому, даже уличным бандитам, когда-то спасённая родителями Ланьси. Говорили, она была настолько добра, что могла напоить чаем вора, только что пытавшегося взломать её дверь.

Три года тихого счастья: розовые шарфики, деревянные кубики, ягоды с огорода. Всё кончилось в пятый день рождения Ланьси. Девочка вышла на крыльцо и увидела бабушку, уснувшую в кресле-качалке. Навсегда. С вязальными спицами в руках и улыбкой на замшевом лице.

А потом на кровати появилась кукла. Большая, фарфоровая, с глазами из стекла, отливавшими золотом, и губами-лепестками пиона. Её застывшее лицо было точной копией лица Шо. Ланьси назвала её именем бабушки и не расставалась с ней.

Позже выяснилось, что бандиты не зря охотились на старуху: в её амбаре нашли целое состояние, скопленное за годы шитья для богатых клиентов. Деньги, которые она так и не потратила на несуществующих собственных детей, надеясь помочь чужому ребёнку.

Так Ланьси получила наследство и билет в новую жизнь в Шанхае, где ее удочерили вновь.

Хайян называл историю её жизни «сопливой легендой для идиотов» и говорил, что потеря трёх близких людей — всего лишь «трещинка на сердечке, которая заживёт». Но почему-то каждый раз, проезжая мимо её школы, он сбавлял ход, а его беспокойный взгляд выискивал что-то в окнах. Он ненавидел ту куклу. Говорил, что её стеклянные глаза-бусины, смотрящие в пустоту, — это портал в прошлое, а прошлое, по его мнению – вязкая масса на дне моря, которая тянет плавающего на дно.

Вэй вздохнул и провёл рукой по лицу. Хайян глухо барабанил пальцами по рулю. Его профиль резко вырезался в грязно-жёлтом свете фонаря: собранные в хвост чёрные волосы, худая, напряжённая шея, по которой скатилась капля пота. Он всматривался в переулок, где влажная мгла, пропахшая штукатуркой, лапшой и бензином, клубилась вокруг подозрительных тюков. Где-то в глубине, за ржавой решёткой, тлел одинокий огонёк.

Вэй опустил взгляд на рукоять пистолета, утопленную в складках куртки брата. Этот город дал Ланьси шанс. Теперь он забирал брата.

Вэй поймал взглядом странную красную вывеску и понял, что они выехали из Пудуна. Гигантская неоновая реклама уличной еды — когда-то алая и яркая, теперь совсем выцвела. Половина иероглифов погасла, и от надписи «Вкуснейшая лапша десяти тысяч лет» осталось лишь унылое «…апша… лет», что мерцало назойливо и тоскливо, отражаясь в лужах на неровном асфальте.

— Я что, заснул? — пробормотал Вэй сам себе.

Хайян с силой ударил ладонью по рулю.

— Заткнись!

Он снова потянулся за сигаретой, и его рука заметно задрожала.

— Но мы здесь одни? — не унимался Вэй.

— Какой же ты болтун, Туцзы!

Хайян снова затянулся, и в полутьме салона было видно, как дрожит его рука. На тонких пальцах отблескивали серебряные перстни и маленькие татуировки с иероглифами: «忠», «兄弟», «信义». Табачный дым затуманивал скуластое лицо, превращая Хайяна в призрака.

— Думаешь, я везу тебя в клуб? — он швырнул окурок в стекло, и Вэй вздрогнул от тихого треска пепла.

— Не знаю.

Брат оскалился.