Шикабане

Пролог. Багровая буря

Дождь был холодным.

Это первое, что осознаёт Курэюмэ, когда сознание возвращается к ней рывками – рваными, болезненными, как удары кинжала в рёбра. Капли размером с мелкие монеты хлещут по лицу, смешиваясь с потом и чужой кровью, заливают глаза, и она моргает, пытаясь стряхнуть эту липкую пелену. Небо над головой – сплошная чернильная масса, без просветов, без звёзд, без луны. Только тяжёлые тучи, которые раздирают молнии, на мгновение выхватывая из темноты силуэты мёртвых тел, разбросанных по каменным плитам.

Она стоит на коленях.

Курэюмэ не помнит, когда упала. Не помнит, как оказалась здесь – на этом крыльце заброшенного храма, прижавшись лбом к холодному, скользкому от дождя камню. Её тело трясёт. Не от холода – хотя кимоно, некогда бывшее роскошным, расшитым золотыми нитями и алыми пионами, превратилось в грязные лохмотья, висящие на плечах. Её трясёт от перенапряжения. От того, что мышцы сводит судорогой после бега, после драки, после того, как она убивала. Снова и снова.

Во рту привкус железа. Собственная кровь или чужая – она уже не различает.

Курэюмэ поднимает голову и смотрит на алтарь, что стоит в глубине храма. Статуя Будды наполовину разрушена – когда-то давно кто-то отбил ей руку, и теперь тёмный камень торчит рваным обрубком. В нишах по бокам – остатки когда-то ярких росписей, сейчас облупившихся, покрытых плесенью и копотью. Пахнет сыростью, тленом и чем-то сладковатым – возможно, ладаном, оставшимся от последних подношений, а возможно, разлагающейся плотью тех, кто находил здесь смерть раньше.

Вдалеке, за стенами храма, слышен вой. Не волчий – хуже. Это голоса демонов.

Они идут.

Мысль приходит вяло, словно сквозь вату. Курэюмэ пытается подняться – ноги не слушаются. Она падает обратно, раздирая ладони о щебень, и шипит сквозь зубы, сжимая челюсти до скрежета. В груди что-то ноет, тянет, и она знает – это сломанные рёбра. Наверное, два, а может, три. Она слышала хруст, когда тот огромный демон швырнул её об дерево. Хорошо, что она успела увернуться от его когтей. Хорошо, что вообще ещё жива.

Пока ещё жива.

Курэюмэ смотрит на свои руки. Пальцы в крови, ногти обломаны, на правой ладони глубокая рана – она схватилась за лезвие чьего-то меча, когда выбивала оружие из рук нападавшего. Боль пульсирует в такт сердцебиению. Глупая боль. Бессмысленная. Скоро ей будет всё равно.

Она вспоминает, как всё начиналось.

***

Три дня назад.

Она бежала из столицы, когда стражники ворвались в особняк отца. Они были быстры – тренированные псы императора, безжалостные, молчаливые. Она успела выпрыгнуть в окно, когда в дверь уже ломились. Успела пробежать по крышам конюшен, перемахнуть через стену, спрятаться в телеге с сеном, которая выезжала из города на рассвете.

А отец...

Курэюмэ зажмуривается, но воспоминание всё равно прорывается сквозь веки: его лицо, спокойное и печальное, когда он сказал ей: «Беги. Не оглядывайся. Что бы ни случилось – живи».

Она не знает, жив ли он. Не знает, казнили ли его сразу или пытали, выбивая признания в предательстве, которого он не совершал. Но она знает, кто за этим стоит. Тот, кто сидит на троне. Тот, кого она считала мудрым правителем. Тот, кто улыбался ей на приёмах, называл «прекраснейшей жемчужиной двора» и гладил по голове, когда она была ребёнком.

Демон.

Она узнала правду случайно. Подслушала разговор, которого не должна была слышать. Увидела, как меняется его лицо, когда он остаётся один – как кожа сползает, обнажая нечто красное, рогатое, с горящими глазами. Как он говорит с тенями, называя их своими детьми. Как планирует превратить лучших воинов страны в чудовищ, подобных себе.

Она рассказала отцу. Отец побледнел, но не удивился – кажется, он и сам подозревал. Сказал: «Молчи. Я что-нибудь придумаю». Не придумал. Или не успел.

А теперь она здесь. В горах. В храме, который когда-то был святым местом, а теперь стал ловушкой.

***

Снова вой. Ближе.

Курэюмэ открывает глаза и заставляет себя подняться. На этот раз получается – она хватается за край каменной тумбы, подтягивается, встаёт на подгибающиеся ноги. Перед глазами плывут чёрные круги, и она ждёт, пока зрение прояснится.

Нужно двигаться дальше. В храме есть задний выход – она заметила, когда вбегала сюда. Если повезёт, она успеет уйти через горы до того, как демоны настигнут её. Если повезёт...

Но везение кончилось три дня назад. Вместе с нормальной жизнью.

Она делает шаг, второй. Тело слушается плохо, каждый шаг отдаётся болью в груди, в руке, в разбитых коленях. Кимоно намокло и тянет к земле, и она машинально придерживает подол, чтобы не споткнуться. Привычка, въевшаяся в кровь за восемнадцать лет воспитания. «Госпожа должна быть грациозной даже в аду» – говорила её наставница. Курэюмэ горько усмехается.

В этот момент стены храма вздрагивают.

Сначала ей кажется – показалось. Но затем раздаётся глухой удар, от которого каменная крошка сыплется с потолка, и она понимает: они здесь. Кто-то из них, самый крупный, бьёт в ворота, пытаясь проломить проход.

Курэюмэ бежит.