Шиза в квадрате

1. Только что из дурдома

Когда Бог хочет свести человека с ума,

Он начинает исполнять все его желания

Пауло Коэльо «Валькирии»

Ближе к полудню слегка похмельный и потому особенно словоохотливый журналист Забурдаев решил нанести неожиданный визит старому приятелю, директору художественного училища Виктору Ингиберовичу, в простонародье Вик-Ингу, непосредственно по его месту службы.

Но, вопреки ожиданиям страстного любителя халявы Забурдаева, в приёмной его ждала не дармовая выпивка, а кое-что пострашнее самого тяжёлого похмелья. За допотопным агрегатом, отдалённо напоминающим компьютер, восседало нечто трудно определяемой половой принадлежности. Только по косвенным признакам (накрученная на одну бигудюшку травлёная гидроперитом чёлка и два гигантских горба на месте, где полагалось носить грудь) натруженный глаз опытного ловеласа определил, что перед ним всё же не самец, а самка. Существо весом несколько центнеров венчал породисто-горбоносый профиль, словно с монет чеканки Античного Рима. Забурдаев невольно залюбовался.

Патологический дамский угодник питал непреодолимую тягу ко всем женским особям без разбору. Потому, не задумываясь о последствиях, рефлекторно начал ритуальный брачный танец соблазнения:

– Категорически вас приветствую! Вот заглянул в сей рассадник культуры, может, думаю, удастся чайком потешиться. Что, снова нет? А я так надеялся, – наткнувшись на ледяной взгляд секретарши, Забурдаев осёкся и сменил тактику молниеносного штурма «пришёл, увидел, наследил» на тягучую слащаво-приторную патоку «я вас любил, и всё…»

– Кудесница, экие манящие ланита, жаркие младые чресла! Невыноси-и-имо! Исступленно ласкать алчу! Позвольте ветерану прильнуть к межгрудному пространству! Что, вновь пренебрегаете слабеющим пенсионером?!

Тогда не разрешите ли раздеться? А что вы так напряглись?.. Хотя, конечно, вид ветерана без кальсон – отвратительно жалкое зрелище!

Но и новая тактика не вызвала эмоционального отклика у диковато-чопорной секретарши Регины Зиновьевны, старой девы по прозвищу Резина. Тогда проворный журналюга, явно намеревающийся поправить здоровье рюмкой-другой коньяку из директорских запасников, опасаясь быть выдворенным из учреждения до прихода хозяина, пустился в подкупающую откровенность на грани приличия. Этот приём действовал безотказно в кабинетах любого ранга и должен был позволить пройдохе потянуть время. Ведь всем интересно знать, до какой степени этакий хам дойдёт в самобичевании и обнажении собственных пороков:

– Третьего дни состоялся в светских пенатах маленький курунтай. Мастера кисти и подмалёвка пили настоящий джидайский напиток – продукт самогоноварения! И я вот решил, так сказать приобщиться, слегонца алкоголизироваться, а в результате допился до того, что стал шубу в трусы заправлять. После чего, страдая от жестокого похмелья, скатился в пучину мрачной достоевщины. Так что приношу прекрасной барышне свои запоздалые извинения. Смиренно каюсь, грешен!

Не дождавшись приглашения, Забурдаев повесил свою «шубу» – потёртую кожаную куртку, пристроил на пачку бумаг серебристый мотоциклетный шлем и продолжил монолог совершенно другим – деловитым тоном, стараясь не обращать внимания на то, что собеседница поджимала губы с всё более презрительным выражением и демонстративно не поддерживала беседы:

– А вы чего здесь все такие мрачно-суетные? Это неправильно! Творить высокое искусство надобно в неге и лени. Что, говорите – просмотр пленэрных работ завтра?

Ну, что ж, экзамен – штука коварная. Лотерея! Может вмешаться нечто из космосу! А народец-то ведь тут совершенно непредсказуемый! Всё сплошь члены союзные. Художники, они ж как дети, только что из дурдома. Очленённое тайное братство, вооружённое тюбиками да непомерною гордынею.

Видя, что его мужское обаяние стреляет мимо цели, судя по злобному, подчёркнуто надменному молчанию, непрошеный гость ясно осознавал, что сейчас терпение Резины лопнет и тогда быть ему выдворенным восвояси без вожделенной дозы. Он подбавил своей исповеди перцу, дабы, несмотря ни на что, дождаться спасителя-виночерпия.

– Сойдутся этакие таинственные розенкрейцеры на великий худсовет и давай друг дружке на головы какать да покряхтывать! А то я знаю, к чему приводят эти извечные культурологические диспуты: «Я гений, а ты – гэ на палочке!», – тут Забурдаев наконец-то уловил желанный одобрительный блеск в глазах секретарши и воодушевлённо продолжил: – многие из этих корифеев отечественного искуЙсства утратили память, совесть и профессиональные навыки. А некоторые достигли таких возрастных и алкогольных рубежей, что уже стали стираться и половые признаки. Что ни говори, а натуральные начала должны превалировать.

Прихожу намедни на родное ТиВи к главному генератору творческих идей, чтобы выплакаться на рыхлой груди старого невостребованного педераста. А тот сидит в своём одиозном кабинетище и манерно смакует «Мартини». Когда я вошёл он, ме-е-едленно поднял тяжёлый влажный взор и посмотрел на меня та-а-ак неоднозначно, что мой бедный анус испуганно сжался. Да и собственное моё семейство последнее время смотрит на меня точно также, и с каждым разом всё свирепее и свирепее, тоже хочут отыметь в извращённой форме. Денег жаждут… – доверительно пожаловался седовласый, но всё ещё импозантный Забурдаев, доведя бархатные интонации голоса до высших пределов интимности: Я-то сам не пахал землю, не стоял у станка, а в течение многих десятилетий имитировал интеллектуальные изыскания. Да теперь уж силы не те, чтоб мелко сучить ножками. Когда меня последний раз выгнали с работы – это ж был миг нечеловеческого счастья.

Наконец дверь порывисто распахнулась, и всегда нервно-дёрганный Вик-Инг, не здороваясь, повелительным жестом указал Забурдаеву пройти в директорский кабинет.

Войдя в кабинет, эти двое словно по взмаху волшебной палочки мгновенно поменялись ролями. Забурдаев по-хозяйски открыл бар, налил бокал самого дорогого коньяку по-деревенски – до самых краёв, и жадно, как воду, не морщась, выпил, шумно глотая. Капли, оставшиеся на дне, он бесцеремонно выплеснул в лицо директора.

2. Жестокий романс, или Вниз по кроличьей норе

Агафья Тихоновна: …Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась. А теперь поди подумай!

Н. В. Гоголь «Женитьба»

До окончания плодово-ягодного сезона было ещё далеко, когда мама Ира зачастила гостить на дачах у многочисленных подруг, о наличии которых до недавнего времени никто и не подозревал. Младшего брата Лёнчика она всегда забирала с собой, будто специально освобождая пространство для личной жизни дочери. Хотя несостоявшегося жениха Антипа она теперь решительно не одобряла. Да и энтузиазм Гвоздева а-ля «побыстрее втереться в доверие» настораживал маму Иру, скептически настроенную ко всему миру. Ей невдомёк было, насколько противен Антип самой Янке и насколько она ошарашена таким внезапно обрушившимся ливнем внимания Игоря Гвоздева. Под пронзительным сострадательным взглядом, от которого ей всегда хотелось закрыться, спрятаться, забиться в угол, чтоб никто не нашёл.

В тот день мучительное двойственное влечение-and-ненависть к Антипу многократно умножилась до осознания безвыходности. «Как же всё-таки Антип напоминает милого Сашу. Чисто внешне… когда молчит. Вот бы к внешности Антипа добавить характер Игоря Гвоздева… то получился бы почти Агранович. Стоп! Это что-то прям по Гоголю получается. Нет таких людей больше на свете, как Саша Агранович. Ну, вот опять – на те же лыжи, выруливаю на больную тему…»

Автоматическое выполнение маминых поручений по дому позволило удержаться от того, чтобы вернуться в прокуренные до горчичного цвета антиповские апартаменты. От гвоздевской же гиперопеки Янка просто шарахалась в последнее время. Она не желала больше ничего, кроме как любым способом прервать этот бесконечный бег по кругу.

Мама Ира, уезжая на очередную подружкину дачу, словно вредная мачеха по пути на бал, повелела дочери прибрать в квартире. В переводе на общедоступный язык это означало тот же список поручений, как в «Золушке», что венчается незабываемой фразой: «…а после того как переберёшь два мешка риса и фасоли, посади два розовых куста и познай самоё себя…»

Уборку Янка начинала с компьютера, на нём обычно и заканчивала. Сначала она открыла карту города по «ДубльГИС», по привычке просчитала расстояние от своего дома до Сашиного. Ничего не изменилось, как и прежде, осталось 3,20 км = 1 час 4 мин пешком. Тогда она набрала в поисковике: «Александр Иванович Агранович» и уж было хотела продолжить протирать стол. Вредный комп, который всегда с завидным упорством игнорировал это имя, неизменно выдавая лишь ценные сведения об Ивановичах-агрономах, вдруг преподнёс сюрприз. Кто-то выставил объявление из вчерашней вечёрки: «ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК! Агранович Александр Иванович… худощавого телосложения… ушёл из дома и не вернулся…»

«Вот и всё! ВСЁ!!! – словно что-то тяжёлое ухнуло вниз вместе с Янкиной больной душой. – Никого ещё никогда не находили после таких вот объявлений, слащавые телевизионные инсценировки – не в счёт, и жить больше незачем – зачем длить этот бессмысленный цирк. Мыло-мочало – начинай сначала… всё сызнова. Вся боль разом накрыла. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Я иду искать…»

Но Янка не пошла никого искать. Она, как зомби, протирала и протирала все поверхности до которых дотягивалась рука. Взгляд остекленел, но слёзы не шли, хотя больше всего на свете она сейчас мечтала как следует выплакаться. Как понимать это исчезновение? Это может означать только одно – Агранович погиб. Именно поэтому он являлся ей в безумных видениях – там, За Гранью. Именно поэтому она видела его вместе с давно умершей бабушкой. Одно только укрепляло силы – он её не бросил. Но какое это теперь могло иметь значение, когда ЕГО больше нет на свете:

– И мне теперь жить не стоит, или останусь резиновой куклой. Без божества, без вдохновенья, без слёз, без жизни, без любви. Буду, как Нюся, амёбой. Затащит такой вот Антипка в кладовку, будет мять-пыхтеть – да и хрен с ним, и со мной, и со всем на свете. Или лучше спиться, что ли, как Мамлюда?! Пропадай, моя телега… ничего теперь не надо, ничего не жалко!

Тщательное истребление невидимой пыли, которая не успевала образовываться в стерильной квартире мамы Иры, было щедро вознаграждено. В дальнем углу кухонного стола была обнаружена родительская заначка для дяди Вити сантехника – чуть не полная двухлитровая банка спирта. Хватанув тёплой отравы, девушка явно не рассчитала «дамских» сил, и спирт был оставлен ждать своего прямого назначения – исчезнуть в лужёной глотке незаменимого унитазного гения, – дяди Вити.

Когда Янка, как робот-техничка, дошла с влажной тряпкой до сокровищницы домашней аптечки, выход из безнадёжной ситуации стал выкристаллизовываться сам собой. Аккуратно составленные коробочки с медикаментами не требовали уборки, но девушка механически протёрла все, пока не дошла до пакета с надписью «Янины антидепрессанты». Клад был безжалостно выпотрошен, его содержимое заиграло разноцветными горошинами в хрустальной вазочке.

– Красивенько-то как! – Янкины щёки вспыхнули тифозным румянцем, а бесноватое сердце запульсировало в горле. Приправив для верности таблеточный салат стандартом валерьянки из собственных запасов, Янка без труда и лишних колебаний сглотнула первую порцию со столовой ложки, запив остывшим чаем.

Сунула бабушкин перстень в секретный закуток в кладовке, где прятала сигареты. Вымыла за собой посуду, чтоб лишний раз не травмировать маму Иру, и легла умирать. «Ничего, Сашенька, подожди, может, скоро встретимся?! Одно из двух – умру или забалдею. А вдруг останусь на долгие годы растением типа Валика?» – закрадывались в душу запоздалые сомнения. Перед глазами возник незабываемый образ дебильного антиповского братца, пустившего корни в недра влажного матраса: «Фу!»

3. Шиза в квадрате

Чтобы понять меня,

нужно понять моего отца…

Мадлен Олбрайт

Вспомни шахматную фигуру – тура или ладья. Очень похоже на башню, правда? Так вот, это и есть она – Башня Света (административное здание светлых). Огромная, выше всех небоскрёбов Нью-Йорка. Наверху квадратная смотровая площадка. Бойниц нет. Толстовское «непротивление злу насилием» – девиз этого места. Вместо зубчатых выступов – одинаковые кирпичики стандартных двухэтажек. Всё из тёплого песчаника цвета слоновой кости.

В пол-литровой банке на подоконнике мягко ворковала вода, вспененная маленьким кипятильником. Тётя Роза выдернула шнур из розетки и продолжала свой урок, как терпеливая старательная учительница первых лет практики:

– И возвышается этакая громадина над снежными шапками горной гряды. И нет к ней ходу тёмной орде…

Янка оказалась посреди абсолютно квадратной площади. В том, что это именно середина огромного квадрата, можно было не сомневаться: площадь была пересечена диагональными, в палец толщиной, желобками. Янка сидела на тёплом песчанике именно на месте пересечения вдавленных полос, да ещё и в центре квадрата поменьше, метр-на-метр, вычерченного в покрытии тем же способом – будто кто-то пальцем выдавил линии по сырой поверхности сырого когда-то бетона. Но теперь бетон застыл, а линии-желобки остались, и только ветер-суховей задувал в них горячие песчинки.

Девушка огляделась. Рассматривая однообразный пейзаж, не могла не отметить маниакальную настойчивость градостроителя лишить своё творение любых проявлений архитектурной фантазии.

Сюда, наверное, четыре Красные площади войдёт. Но безликость – потрясающая! Ни деревца, ни травинки, ни-че-го. Всё вокруг одного светло-бежевого цвета, а по периметру домишки-близнецы, а-ля барак, по два друг к другу прижаты и на одинаковых расстояниях. Нет, ну как тут не повторить риторический вопрос киногероя Семёна Фарады: «Кто так строит, а?»

Хотя самое время совершенно другой вопрос задать! Например: «Где я?» или «Как я сюда попала?» Нормальный-то человек именно бы с этого начал. Чего с меня взять… Шиза – моё имя. А ещё на квадрате каком-то сижу. Я теперь ШИЗА В КВАДРАТЕ!!! И чего ж удивляться. На самом-то деле, валяюсь, поди, сейчас в дурнике на вязках (привязанная к кровати) и цветные мульты (галлюцинации) смотрю. Ну, тогда и беспокоиться нечего, поглядим, чего дальше будет…

А глюки нынче вполне симпатичные… убогие, правда, зато безопасные. Спецслужбы не выслеживают, «планетяне» не похищают, зелёные собаки не летают, черти не кривляются, как у пациентов с «белочкой». Всё тихо-мирно. Белое небо, белая площадь, белые домики. Только безлюдно как-то. Да и слава Богу! Неизвестно кого моё воспалённое подсознание выдаст. Хотя если я На Грани, то есть возможность встретиться с Аграновичем.

Словно услышав Янкины мысли, площадь стала заполняться людьми в одинаковых светлых одеждах из тканого отбелённого льна. Все они направлялись к центру квадрата, то есть к Янке. Но почему-то никто не глядел ей в глаза. Девушка встала, пытаясь хоть как-то обратить на себя внимание, даже подёргала пару человек за полы одежд. Люди не задерживали на ней взгляда, они были заняты спором. Вокруг журчало неведомое наречие. От неё нарочито отворачивались, но это не мешало Янке разглядеть несколько персонажей.

К удивлению, цветных много, как на улицах европейских столиц: негры, арабы, индийцы, китайцы. Но все преисполнены такого величавого достоинства и деловитости. Мы, типа, афрофранцузы-арабобританцы, а ты тут из какой дыры?

По мере развития событий Янке становилось ясно, что вся масса людей, заполнивших квадратную площадь, поделена на два противоборствующих лагеря, где яблоком раздора является именно она! Страсти накаляются из-за неё. Кое-где уже пошли в ход ощутимые толчки и хватания друг друга руками.

Ей даже стало казаться, что она научилась разделять их. Одну часть можно было условно назвать «атлеты» – ладно скроенные и крепко сшитые. Даже старики и старушки. Вторая «артисты», все как на подбор на Аграновича похожи, даже чернокожие, такие хрупкие, утончённые, как эльфы из «Властелина колец». Но именно они лидировали в стычке, так как языки у них были явно подвешены лучше. Их непробиваемая до надменности уверенность в себе подминала простодушных «качков».

Тем не менее «тучи» над Янкиной головой сгущались. Она не понимала ни слова. Но оказалась в эпицентре такого противостояния, что воздух буквально искрился от электрического напряжения. Её толкали и перетягивали из стороны в сторону, как безвольную тряпичную куклу.

Несмотря на динамику происходящего, на Янку навалились неприятные тягучие мысли: «Ишь зыркают на меня исподтишка, как на котёнка во время семейной баталии – оставлять прибившуюся к дому животинку или нет. Вроде пушистый и ласковый, но забот прибавит: корм покупать, к горшку приучать. А может, он блохастый или возьмёт да и в ботинок сделает «по-маленькому», а на подушку «по-большому»? Если победят романтики – жить буду. А если умудрённые прагматики – пошла вон! На помойку!

Нет, инстинкт самосохранения непременно подскажет смекалистому котейке лизнуть в нос самого влиятельного недруга, растопить сомнение нежно-пронзительным «мяу»! И в глаза ещё непременно так посмотреть, пожалейте, мол, я лапонька!

Но какое же тут «Мяу», если они будто специально прячут глаза, чтоб ни в коем случае не встречаться со мной взглядом».

В толчее среди рук, плеч, локтей перед глазами всё мелькало и смешивалось, как изменчивые узоры в калейдоскопе, осталась только непрерывно шевелящаяся биомасса из отбелённых льняных рукавов. Гул сердитых голосов слился в рокот океанского прибоя.

«Так, необходимо успокоиться, сосредоточиться и вычислить моего самого непримиримого врага. А то ведь неизвестно, что у них на уме, могут и казнить, например, за то, что я не в такой же линялой пижаме, как положено в этом государстве. Со своим уставом, говорят, в чужой монастырь лезть не стоит, а то сон-сном, только можно и не проснуться. Вон забулдыге Толику из соседней палаты приглючило как-то, что его розгами секут. А когда одыбался, встал, а вся спина в кровь исполосована. Даже шрамы остались, наяву и на всю жизнь.

4. Чужой среди своих

Человеку незачем звучать гордо…

«Месье Баттерфляй»

Сочинение Никиты алкоголика

«Ходячий больной» издание II

– Ян, глянь. Твой идёт.

Янкино сердце невольно дрогнуло: «Кто ещё там МОЙ? Гвоздев, что ли, раньше времени заявился? А вдруг случилось чудо и ко мне идёт Агранович? Но увы… как говорится, не ждите чуда – чудите сами!»

Из огромного окна мастерской невозможно было перепутать. К училищным дверям приближался Антип: «Зачем он сюда прётся?! Сейчас начнёт канючить, угрожать, позорить. Засада! И снова будет, как говорит Цесарский: «Сыр Советский парафин (то есть позор несусветный)!» Лучше выйти Антипке навстречу, чтобы объясняться не на глазах у всей группы».

Услышав, как хлопнула входная дверь, Янка ринулась в коридор навстречу настойчивому экс-жениху. На лестнице она остановилась и прислушалась, готовясь к неприятному разговору. Но, к её неизъяснимому удивлению, твёрдые шаги Антипа направились в противоположном направлении, прямиком в кабинет Вик-Инга. «Ну, сейчас его Резина покусает и выкинет из приёмной с треском» – злорадствовала Янка. Но ничего подобного. Время шло, а лихой жених не выходил. «Неужели она его прям там загрызла?» – забеспокоилась Янка.

Её разбирало невыносимое любопытство и почему-то… ужас. Она то отходила прочь, то вновь подкрадывалась на самых цыпочках, прикладываясь ухом к двери. Наконец, озираясь и дрожа, Янка рискнула заглянуть в замочную скважину. Но в маленькую дырочку были видны только толстые пальцы Резины, со злобным остервенением долбящие клавиатуру компьютера.

– Приветствую вас, Виктор Ингиберович.

– Здорово, придурок. К чему официоз? Что-то не слышу энтузиазма в голосе?

– Ты чо? Озверел уже здесь, мертвечатина? Балуешься тут с молоденькими студенточками? Педагог многоликий. – Антип бесцеремонно потрепал Вик-Инга за колючую бороду.

– Живыми я не интересуюсь. Суета всё это.

– Да-да, я забыл совсем, что ты у нас только по консервам прибиваешься. Да у тебя и инструмент-то, поди, давно отвалился? Или ничего? Запасной имеется?

– Много текста. По делу?

– А то! Думаешь, великая тяга к искусству меня в твою богадельню привела? Приглядываешь тут… за моей суженой, а?

– По мере возможностей. Невыносимо с ней рядом находиться. Как ты только выдерживаешь? Мерзко и … боль!

– Знаю! Терпи!

– Ты мне скажи, Антип, КАК?! Как это могло произойти?.. Как она до сих пор жива? И перстень до сих пор у неё?!

– Нн-не з-знаю, блин! Уж я её… ВСЁ, кажется, сделал, чтоб она с катушек слетела. Зелье подливал, прахом могильным осыпал. Дурманку в еду, питьё, и в курево подмешивал. А её ничего не берёт, суку. Все ритуалы, как положено, каждое новолуние... – словно проглотив сухой кусок, Антип с озлоблением и тоской продолжил: Она тут поначалу стала здорово в силу входить, ну мы родимую нейтрализовали насколько смогли. Даже Карагаевну подключали, она ведь бабка стрелянная, иглу заговорённую в подол воткнула, и вроде бы всё-то у нас на лад шло…

– Да только недолго она ту иглу проносила. Я уже сам опустился до того, что несколько раз эту иголочку возвращал. Всё бесполезно. Раскусила профессионально. Или кто-то посильнее за ней стоит.

– Короче, её ещё на прошлой неделе из психушки выписали, а завтра просмотр летних работ намечен. Без них на второй курс не переводят. Так что в твоей власти ей «пленэр» продлить в связи с болезнью и сделать всё, чтобы Яна Геннадьевна Стрельцова продолжила обучение в твоём вонючем детсаду для особо одарённых сволочей! И умоляю, не скупись на хорошие оценки для нашей детки!

– Не учи дедушку кашлять. Каюсь, иной раз так хочется послать маромойку подальше из училища. С глаз долой…

– Запомни, вонючий навий, врагов нужно держать ближе, чем самых лучших друзей. Чем они ближе, тем беззащитней.

– Всё бы ничего, да вот только Валентин встревает. Я его устраняю как могу, только усилий хватает ненадолго. И пацан какой-то посторонний крутится вокруг неё. Не выяснил пока его целей… знаю только, что Игорем зовут.

– Ладно, обмозгуем. Постороннего поручи Демону. Тока тут прокол у меня с Янкой вышел небольшой, но досадный. Поссорились мы. Попался я, как последний лох с одной русалочкой. Ню-ю-юся… Она то дурра дурой, но сладкая… Так вот если замирить не удастся, то Янка от меня совсем уйдёт. Эх, и не бывать тогда нашей свадьбе. Прощай личное счастье! Нав-сег-да!

– Меня мало интересуют сюси-пуси – розовые мюсли. Мобилизуй всех агентов. Делай что хочешь, как можешь, но перстень Янка должна отдать добровольно!!! Только тогда мы сможем соединить артефакты, тогда сила Ражье станет колоссальной.

– А как у нас теперь Ражье выглядит?

– Был у меня недавно. Он теперь телевизионный деятель искусств – ушлый Забурдаев. Демон сильно страдает алкогольной зависимостью. И пьяный гоняет на мотоцикле – ему ж всё нипочём, он не убиваемый! Короче, срочно! Мамашку ейную посильнее взбесите, добела раскалите, чтобы наша куропаточка сама к нам в силки прибежала. В долгу не останусь. Ты ж меня знаешь.

– А вдруг не прибежит?

– Куда ж ей деваться-то? Антипка, ты квартиру ещё снимаешь?

– Да, в квартирке мы этакую засаду поставили, что осталось моей невесте только в омут головой…

– Ничего, недолго ей трепыхаться. Прихлопнем скоро по самое «не хочу». Только уж и ты не облажайся!

– Постараюсь. Ну, сказал же! Всё – понеслась моча по трубам.

– Да. Но только мужик-сказал и мужик-сделал – это, как известно, два совершенно разных мужика!

Группа, словно единый организм, в преддверии просмотра композиции испытывала одну общую эмоцию – тревогу. Но каждый переживал её по-своему: Робик исступлённо мазал холст, Гапон ушёл в Нирвану и торчал неподвижным истуканов в любимом углу, девчонки пытались работать ансамблем, как Кукрыниксы, подмалёвывая все работы по очереди, а у рок-хулигана Перепёлкина в минуты волнения обострялась потребность в двигательной активности и общении: