Шоссе призраков

Пролог

Огонь в камине потрескивал так мирно, что Лорна почти поверила — этот вечер будет просто вечером. Без оглядки. Без ожидания.

Ей было восемь.

Она сидела на полу гостиной, разложив вокруг себя цветные карандаши, которыми мама закупилась в том маленьком городке в Неваде, где хозяин мотеля оказался бывшим художником и уговорил их взять целый набор за полцены. Лорна рисовала лошадь. У лошади выходило слишком длинное туловище и короткие ноги, но грива получалась идеальной — золотистой и пышной, совсем как у той, которую она видела прошлым летом на ранчо у тети Джун.

— У нее грустные глаза, — сказала мама, опускаясь рядом на колени.

Лорна подняла голову. Мама пахла дождем и мятой. Ее волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, и в свете камина они казались такими же золотистыми, как грива на рисунке.

— Потому что она одна, — объяснила Лорна. — У нее нет друзей.

— У нее есть ты, — мама улыбнулась и провела рукой по ее голове. — Ты же ее рисуешь. Значит, ты с ней.

Это была мамина суперсила. Делать так, чтобы одиночество переставало быть страшным.

С кухни донесся запах жареного лука. Папа готовил ужин — свое знаменитое чили, в которое он клал столько перца, что у Лорны всегда текло из носа, но она все равно просила добавку. Она слышала, как он напевает себе под нос какую-то старую армейскую песенку, и как позвякивает крышка кастрюли.

Обычный вечер. Самый обычный.

Лорна потянулась за оранжевым карандашом и замерла.

Морфей, их старый кот, которого они подобрали котенком еще до того, как Лорна родилась, вдруг сел. Он дремал на подоконнике всю последнюю половину дня, но сейчас его глаза распахнулись так резко, будто кто-то крикнул ему прямо в ухо.

Он смотрел в окно.

И шипел.

Лорна никогда не слышала, чтобы Морфей шипел. Даже когда соседский пес забегал на их участок, кот просто уходил с достоинством королевской особы. Шипение было для него ниже достоинства.

Сейчас его шерсть встала дыбом. Черный комок превратился в ощетинившуюся тень.

— Мам, — тихо сказала Лорна. — Смотри.

Мама обернулась. Лорна видела, как меняется ее лицо. Оно не становилось испуганным — она вообще редко пугалась. Оно становилось собранным. Таким, каким бывало, когда они с папой уезжали по ночам, оставляя Лорну с тетей Джун.

— Кайл, — позвала мама. Голос ровный, как лезвие.

Папа появился в дверях кухни с поварешкой в руке. Увидел Морфея. Увидел мамино лицо. Поварешка звякнула об пол, но он этого даже не заметил.

— На улицу, — сказал он. — Быстро. Оба.

Лорна не поняла. Какая улица? За окном ночь, они только что собирались ужинать, и чили пахнет так вкусно, и лошадь еще не дорисована...

Мама уже подхватила ее на руки. Лорна выронила карандаши. Оранжевый укатился под диван.

— Мам, я не доела...

— Тихо, малыш. Тихо.

Мама несла ее к черному ходу. Лорна смотрела через плечо. Папа стоял посреди гостиной и смотрел на входную дверь. Он ничего не говорил. Просто стоял, расставив ноги, будто готовился к удару.

А потом дверь взорвалась.

Не открылась — взорвалась. Щепки разлетелись по комнате, и ветер ворвался внутрь такой силы, что каминные угли взметнулись в воздух фейерверком. Лорна закричала, но мама уже выскочила на крыльцо, прижимая ее к груди так крепко, что ребра затрещали.

— Беги, — услышала Лорна голос отца. Он не кричал. Он приказывал. — ЛОРА, БЕГИ!

Мама побежала.

Ноги в мокрой от росы траве. Холодный воздух, рвущий легкие. Темнота, в которой мелькают стволы деревьев. И звук — странный, мокрый, чавкающий звук позади. И еще один. Папин крик.

Лорна никогда не слышала, чтобы папа кричал.

Мама споткнулась. Упала на колено, но Лорну не выпустила. Поднялась. Снова побежала. Они были уже у старого сарая, того самого, где папа хранил инструменты и странные ящики, в которые Лорне запрещали заглядывать.

— Слушай меня, — мама поставила ее на землю и схватила за плечи. В темноте Лорна почти не видела ее лица, только блеск глаз. — Ты спрячешься в сарае. За ящиками. Там есть лаз под стеной, он ведет в лес. Ты помнишь, я показывала?

Лорна кивнула. Она не помнила. Она вообще ничего не помнила, кроме папиного крика и этого чавкающего звука.

— Ты не выйдешь, пока не услышишь голос папы. Только папы. Никого больше. Ты поняла?

— Мама...

— ПО-НЯ-ЛА?

— Да.

Мама поцеловала ее. Быстро, крепко, в самую макушку. И в этот момент Лорна увидела то, что стояло у них за спиной.

Оно было высоким. Выше папы. Выше дверей в их доме. Оно стояло на двух ногах, но ноги были выгнуты назад, как у кузнечика. Оно улыбалось. У него был рот. Слишком широкий. Слишком полный зубов.

— Лорна, — голос мамы стал вдруг очень спокойным. — Закрой глаза.

— Но мама...

— Закрой глаза, милая.

Лорна закрыла.

Она слышала, как мама шагнула вперед. Слышала, как хрустнула ветка под ее ногой. Слышала, как это оно сделало вдох — глубокий, с присвистом, будто наслаждалось запахом.

— Отойди от нее, — сказала мама. Голос не дрожал. Ни капельки.

И потом был звук.

Лорна не знала, как назвать его потом, когда выросла и пыталась объяснить психологам, которых нанимал папа. Это не был крик. Это было... разрывание. Мокрое, хрустящее, слишком быстрое, чтобы осознать.

Что-то тяжелое упало на землю.

Что-то теплое брызнуло Лорне на лицо.

Она не открыла глаза. Она стояла и дрожала, сжимая веки так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Она не открыла их, когда это оно засмеялось — низким, булькающим смехом. Она не открыла их, когда услышала топот папиных сапог и его дикий, нечеловеческий вой.

Она открыла их только тогда, когда чьи-то руки — жесткие, дрожащие, пахнущие порохом и кровью — схватили ее и прижали к груди.

Папа плакал.

Лорна никогда не видела, чтобы папа плакал.

— Не смотри, — шептал он, зажимая ей лицо ладонью. — Не смотри, малыш, не смотри, пожалуйста, только не смотри...