Шрамы Любви

Пролог: Любовь, ломающая миры

Его звали Гарольд, и его тело было картой боли.

Сегодня чёрные узоры, похожие на морозные трещины на стекле, ползли от сердца к горлу, обжигая холодным огнём. Он стоял в центре комнаты, босой, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. В воздухе пахло грозой, металлом и страхом. Стол дрожал, от посуды шёл тонкий, визжащий звон.

— Держись, — её голос был тихим маяком в нарастающем шторме. — Смотри на меня. Только на меня.

Айлин.

Она подошла к нему, не боясь. Её руки, излучавшие мягкий, молочный свет, легли ему на грудь, на самые тёмные прожилки узора. Она не подавляла хаос — она принимала его. Её светлая магия, нежная и упрямая, вплеталась в его тьму, как корни, стараясь обвить и удержать раскалённое ядро.

— Я не могу… Айлин, я не могу… — его голос был хрипом, голосом земли перед извержением.

— Можешь. Мы можем. Вместе.

Он смотрел в её глаза — зелёные, глубокие, полные не жалости, а бесконечной, безумной веры. В них он находил якорь. Узоры на его коже на мгновение замерли, отступив. В комнате стало тише. Он сделал шаг к ней, обхватил её светящуюся руку, прижал ладонь к своей щеке.

Они дышали в унисон. Он, источник бури. Она, его единственный берег.

И в этот миг, в этот обманчивый миг затишья, она улыбнулась. Маленькая, счастливая улыбка, украденная у самого дна отчаяния. Улыбка, которая говорила: «Видишь? Мы справимся. Ради неё. Ради нашей малышки».

Имя их дочери, спящей за стеной, стало последней каплей.

Его сердце, сжатое тисками её любви и его собственного ужаса, не выдержало. Не выдержал проклятый дар внутри него. Вместо того чтобы затухнуть, тьма вскрикнула.

Это был не крик. Это был заглушающий всё на свете ВЗДОХ — вселенной, разрываемой изнутри.

Чёрные узоры на его теле вспыхнули, как угли под ветром, превратившись в паутину ослепительной, пожирающей черноты. Свет Айлин не погас — он был сметён, поглощён этим внезапным, абсолютным вакуумом силы.

Она не успела испугаться. Только её глаза расширились — не от боли, а от понимания. Понимания, что её любви, в этот раз, не хватило.

А потом мир перестал быть целым.

От них, от этой комнаты, от этого дома, где пытались любить слишком сильно, пошла трещина. Не в дереве или камне. В самой ткани бытия. В земле Анделии. Она рванула землю, горы, небо, разливаясь магическим цунами, которое не просто разрушало — оно стирало всё на своём пути, разрывая свет и материю.

Гарольд и Айлин исчезли в первом же импульсе, обращённые в прах и свет, перемешанные воедино.

А материк, с грохотом, который будут слышать в кошмарах ещё десятилетия, раскололся надвое.

На одной его половине, в городе, где он только что купил колыбель, молодой мужчина по имени Кай упал на колени, прикрывая своим телом не успевший округлиться живот любимой жены. Он опоздал. Он не спас её. Он лишь почувствовал, как жизнь под его ладонями тает, а в ушах звучит нарастающий рёв конца всего.

А в детской полуразрушенного дома проснулась маленькая рыжая девочка, испуганная громом. Она не знала, что только что стала сиротой. Не знала, что унаследовала проклятие. Она только звала маму и папу, но в ответ была лишь нарастающая, вселенская тишина.

А там, где раньше была целая земля, теперь зиял Шрам. Магический разлом. А над ним висело эхо скорби. Это утро изменило мир навсегда. Разделив пополам Анделию и разорвав сердца всем, кто потерял любимых в этой катастрофе, оставив после себя лишь вопросы. Кем же был этот тёмный, разрушитель мира?

И где грань между жертвой и виновником, когда мир уже лежит в руинах?

Часть 1. Тени прошлого Глава 1: Дорога страха

Проснулась я от того, что по спине пробежала ледяная мурашка. Не снаружи — изнутри. Так последние дни частенько бывало. Я потянулась на узкой койке под самым скатом треугольной крыши, и дерево скрипнуло жалобно. Свет раннего солнца пробивался сквозь маленькое круглое окошко, пыльное и покрытое паутиной трещин. Паутина… как сеть. Я резко села, отгоняя сон и странное сравнение.

— Утро, Горбунчик, — прошептала я, погладив шершавую деревянную обшивку стены. Стена в ответ тихонько задребезжала — где-то внизу, в его железных кишках, остывая, поскрипывали металл и пар.

Мой дом. Мой единственный и неповторимый, уродливый и любимый «Горбун».

Спускаясь по винтовой лесенке в главный отсек, я, как всегда, чуть не зацепилась юбкой за торчащий болт.

— Аккуратней, Рива, — буркнула я себе под нос.

В жилой части пахло старым деревом, кожей, угольной пылью и ещё чем-то неуловимо-маминым — может, призраком тех самых её снадобий, что я год назад выменяла на эту груду запчастей на колёсах. Старуха Мора в той деревушке смотрела на меня жалкими глазами, но взяла снадобья без торга. Когда-то она с её ныне покойным мужем объездила на этом чуде с паровым сердцем всю Анделию, когда та ещё была цела.

— Девушке одной в дороге крыша над головой нужнее, — сказала она тогда. Крыша. Да у меня целый дом, хоть и ездит, хрипит и вечно хочет угля.

Я прошлась взглядом по своему царству: смятое одеяло на крошечном диванчике, пара кружек на миниатюрной плитке (бойлер с кипятком — настоящее чудо!), потрёпанная карта на столике, приколотая ржавым гвоздём. И сердце всего этого — массивный, покрытый потёками и копотью, паровой котёл. Он занимал центр, отделяя кабину водителя от жилья. Сейчас он спал, холодный и немой, но когда просыпался… о, тогда весь «Горбун» оживал, гремел, пыхтел и вёз меня вперёд.

— Пора, красавец, — сказала я, надевая потрёпанный кожаный корсет поверх белой рубашки. Красную юбку надела по привычке — цвет, который видно издалека. Может, глупо, но мне нравилось думать, что я как ягодка в этой серо-зелёной чаще. Не потеряюсь.

На улице пахло хвоей и сыростью. Я обошла «Горбуна», потрепала его по боковине, где краска давно облезла, и полезла в кабину. Рычаги, манометры с потускневшим стеклом, медные тумблеры. Всё как на ладони.

— Заведись, милый, ну пожалуйста, — пробормотала я, совершая привычный ритуал: проверка уровня воды, осмотр топки. Зольник был забит. Я вздохнула, вытащила его, вытряхнула серый пепел на землю.

— Вечно ты так. Обжора.

Потом подтянула пару ослабевших гаек на парораспределительном механизме. Латунные шестерёнки блеснули тускло.

Села на место. Глубокий вдох. Рывок пускового рычага.

«Горбун» ответил долгим, хриплым «Пфффффуууххх» — из выхлопной трубы, торчащей над крышей, вырвалось облачко жалкой серой сажи. И всё. Тишина. Только птицы в лесу щебетали.

Злость, острая и горячая, ударила мне в грудь. И вместе с ней — тот самый обжигающий холод. Он пополз от солнечного сплетения, как ледяная трещина по стеклу. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Да почему ты всегда так?! — выпалила я, ударив ладонью по штурвалу. — Угля на три горсти! Денег — ноль! А ты тут важничаешь! Я же прошу, я же…

Я замолчала. Мне стало стыдно. Он же не виноват. Он старый, больной. Он... всё, что у меня есть.

— Прости, — тихо сказала я, проводя рукой по холодному металлу приборной панели. — Я не хотела кричать. Просто… нам нужно куда-то добраться. Хоть чуть-чуть. Найдём работу, купим тебе вкусного угольку, я обещаю. Ну, пожалуйста… прокати меня ещё разок, м?

Я снова дёрнула рычаг. И снова. На третий раз, с отчаянным всхлипом, котёл глубоко крякнул где-то внутри. Послышалось бульканье воды. Шестерни сцепились с сухим щелчком. И вот он — долгожданный, сдавленный выдох из трубы, густой и чёрный. «Горбун» содрогнулся всем телом и затарахтел, наполняя кабину привычной, успокаивающей дрожью.

— Ура! Молодец! Я знала! — я расцеловала край штурвала, смеясь сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Холод внутри отступил, сменившись знакомым теплом надежды.

Развернув на коленях потрёпанную карту, я нашла то, что искала: маленькую точку в горах. Каменное Ущелье. Перевалочный пункт. Там должны быть люди. Работа. И, главное, уголь.

— Поехали, друг, — сказала я, осторожно давая пару.

Горбун, не переставая коптить, как старый курильщик, медленно пополз вперёд, направляясь к узкой дороге, что уходила в горы, навстречу утреннему солнцу и неведомым опасностям.

Дорога вилась вверх, сжимаясь между скалами и вековыми соснами. Горбун тяжко пыхтел, выжимая из последних крох угля каждый дюйм высоты. Я приоткрыла окошко, и в кабину ворвался хвойный, смолистый ветер. Он смешивался с запахом горячего масла и дыма — мой личный аромат свободы и надежды.

— Вот увидишь, всё наладится, — говорила я, больше себе, чем ему. — Найдём в Ущелье какую-нибудь работу. Может, в таверне. Я умею мыть посуду. Или подавать. Ну, почти умею…

Я мысленно представила, как несу поднос и не зацепляюсь за что-нибудь. Сомнительная картина.

А потом холодок внутри снова дрогнул, как струна. Не от злости. От чего-то другого. Я оглядела лес по сторонам. Слишком тихо. Даже птицы смолкли. «Горбун» тарахтел, но его звук не заполнял эту пустоту, а только подчёркивал её.

Впереди дорогу преграждало поваленное дерево — огромная, мохнатая ель, будто с неба упавшая. Я затормозила. Сердце ёкнуло. Объехать? Слишком узко, склон крутой. Убрать? Одна я с этим бревном? Смешно.

— Чёрт, — прошептала я. — Ну конечно же.

Мне нужно было хотя бы оценить. С тяжестью на душе я потянула за рычаг стоп-кран, и «Горбун» с облегчением зашипел, выпуская пар. Тишина, навалившаяся после затихания двигателя, была оглушительной.

Я вылезла из кабины, поправила корсет. Земля под ногами была мягкой, усеянной хвоей. Я подошла к дереву, положила ладонь на шершавую кору. Оно было настоящим, тяжёлым, мёртвым. Никак не сдвинуть.

И в этот момент лес ожил.