Шрамы Любви

Пролог: Любовь, ломающая миры

Его звали Гарольд, и его тело было картой боли.

Сегодня чёрные узоры, похожие на морозные трещины на стекле, ползли от сердца к горлу, обжигая холодным огнём. Он стоял в центре комнаты, босой, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. В воздухе пахло грозой, металлом и страхом. Стол дрожал, от посуды шёл тонкий, визжащий звон.

— Держись, — её голос был тихим маяком в нарастающем шторме. — Смотри на меня. Только на меня.

Айлин.

Она подошла к нему, не боясь. Её руки, излучавшие мягкий, молочный свет, легли ему на грудь, на самые тёмные прожилки узора. Она не подавляла хаос — она принимала его. Её светлая магия, нежная и упрямая, вплеталась в его тьму, как корни, стараясь обвить и удержать раскалённое ядро.

— Я не могу… Айлин, я не могу… — его голос был хрипом, голосом земли перед извержением.

— Можешь. Мы можем. Вместе.

Он смотрел в её глаза — зелёные, глубокие, полные не жалости, а бесконечной, безумной веры. В них он находил якорь. Узоры на его коже на мгновение замерли, отступив. В комнате стало тише. Он сделал шаг к ней, обхватил её светящуюся руку, прижал ладонь к своей щеке.

Они дышали в унисон. Он, источник бури. Она, его единственный берег.

И в этот миг, в этот обманчивый миг затишья, она улыбнулась. Маленькая, счастливая улыбка, украденная у самого дна отчаяния. Улыбка, которая говорила: «Видишь? Мы справимся. Ради неё. Ради нашей малышки».

Имя их дочери, спящей за стеной, стало последней каплей.

Его сердце, сжатое тисками её любви и его собственного ужаса, не выдержало. Не выдержал проклятый дар внутри него. Вместо того чтобы затухнуть, тьма вскрикнула.

Это был не крик. Это был заглушающий всё на свете ВЗДОХ — вселенной, разрываемой изнутри.

Чёрные узоры на его теле вспыхнули, как угли под ветром, превратившись в паутину ослепительной, пожирающей черноты. Свет Айлин не погас — он был сметён, поглощён этим внезапным, абсолютным вакуумом силы.

Она не успела испугаться. Только её глаза расширились — не от боли, а от понимания. Понимания, что её любви, в этот раз, не хватило.

А потом мир перестал быть целым.

От них, от этой комнаты, от этого дома, где пытались любить слишком сильно, пошла трещина. Не в дереве или камне. В самой ткани бытия. В земле Анделии. Она рванула землю, горы, небо, разливаясь магическим цунами, которое не просто разрушало — оно стирало всё на своём пути, разрывая свет и материю.

Гарольд и Айлин исчезли в первом же импульсе, обращённые в прах и свет, перемешанные воедино.

А материк, с грохотом, который будут слышать в кошмарах ещё десятилетия, раскололся надвое.

На одной его половине, в городе, где он только что купил колыбель, молодой мужчина по имени Кай упал на колени, прикрывая своим телом не успевший округлиться живот любимой жены. Он опоздал. Он не спас её. Он лишь почувствовал, как жизнь под его ладонями тает, а в ушах звучит нарастающий рёв конца всего.

А в детской полуразрушенного дома проснулась маленькая рыжая девочка, испуганная громом. Она не знала, что только что стала сиротой. Не знала, что унаследовала проклятие. Она только звала маму и папу, но в ответ была лишь нарастающая, вселенская тишина.

А там, где раньше была целая земля, теперь зиял Шрам. Магический разлом. А над ним висело эхо скорби. Это утро изменило мир навсегда. Разделив пополам Анделию и разорвав сердца всем, кто потерял любимых в этой катастрофе, оставив после себя лишь вопросы. Кем же был этот тёмный, разрушитель мира?

И где грань между жертвой и виновником, когда мир уже лежит в руинах?

Часть 1. Тени прошлого Глава 1: Дорога страха

Проснулась я от того, что по спине пробежала ледяная мурашка. Не снаружи — изнутри. Так последние дни частенько бывало. Я потянулась на узкой койке под самым скатом треугольной крыши, и дерево скрипнуло жалобно. Свет раннего солнца пробивался сквозь маленькое круглое окошко, пыльное и покрытое паутиной трещин. Паутина… как сеть. Я резко села, отгоняя сон и странное сравнение.

— Утро, Горбунчик, — прошептала я, погладив шершавую деревянную обшивку стены. Стена в ответ тихонько задребезжала — где-то внизу, в его железных кишках, остывая, поскрипывали металл и пар.

Мой дом. Мой единственный и неповторимый, уродливый и любимый «Горбун».

Спускаясь по винтовой лесенке в главный отсек, я, как всегда, чуть не зацепилась юбкой за торчащий болт.

— Аккуратней, Рива, — буркнула я себе под нос.

В жилой части пахло старым деревом, кожей, угольной пылью и ещё чем-то неуловимо-маминым — может, призраком тех самых её снадобий, что я год назад выменяла на эту груду запчастей на колёсах. Старуха Мора в той деревушке смотрела на меня жалкими глазами, но взяла снадобья без торга. Когда-то она с её ныне покойным мужем объездила на этом чуде с паровым сердцем всю Анделию, когда та ещё была цела.

— Девушке одной в дороге крыша над головой нужнее, — сказала она тогда. Крыша. Да у меня целый дом, хоть и ездит, хрипит и вечно хочет угля.

Я прошлась взглядом по своему царству: смятое одеяло на крошечном диванчике, пара кружек на миниатюрной плитке (бойлер с кипятком — настоящее чудо!), потрёпанная карта на столике, приколотая ржавым гвоздём. И сердце всего этого — массивный, покрытый потёками и копотью, паровой котёл. Он занимал центр, отделяя кабину водителя от жилья. Сейчас он спал, холодный и немой, но когда просыпался… о, тогда весь «Горбун» оживал, гремел, пыхтел и вёз меня вперёд.

— Пора, красавец, — сказала я, надевая потрёпанный кожаный корсет поверх белой рубашки. Красную юбку надела по привычке — цвет, который видно издалека. Может, глупо, но мне нравилось думать, что я как ягодка в этой серо-зелёной чаще. Не потеряюсь.

На улице пахло хвоей и сыростью. Я обошла «Горбуна», потрепала его по боковине, где краска давно облезла, и полезла в кабину. Рычаги, манометры с потускневшим стеклом, медные тумблеры. Всё как на ладони.

— Заведись, милый, ну пожалуйста, — пробормотала я, совершая привычный ритуал: проверка уровня воды, осмотр топки. Зольник был забит. Я вздохнула, вытащила его, вытряхнула серый пепел на землю.

— Вечно ты так. Обжора.

Потом подтянула пару ослабевших гаек на парораспределительном механизме. Латунные шестерёнки блеснули тускло.

Села на место. Глубокий вдох. Рывок пускового рычага.

«Горбун» ответил долгим, хриплым «Пфффффуууххх» — из выхлопной трубы, торчащей над крышей, вырвалось облачко жалкой серой сажи. И всё. Тишина. Только птицы в лесу щебетали.

Злость, острая и горячая, ударила мне в грудь. И вместе с ней — тот самый обжигающий холод. Он пополз от солнечного сплетения, как ледяная трещина по стеклу. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Да почему ты всегда так?! — выпалила я, ударив ладонью по штурвалу. — Угля на три горсти! Денег — ноль! А ты тут важничаешь! Я же прошу, я же…

Я замолчала. Мне стало стыдно. Он же не виноват. Он старый, больной. Он... всё, что у меня есть.

— Прости, — тихо сказала я, проводя рукой по холодному металлу приборной панели. — Я не хотела кричать. Просто… нам нужно куда-то добраться. Хоть чуть-чуть. Найдём работу, купим тебе вкусного угольку, я обещаю. Ну, пожалуйста… прокати меня ещё разок, м?

Я снова дёрнула рычаг. И снова. На третий раз, с отчаянным всхлипом, котёл глубоко крякнул где-то внутри. Послышалось бульканье воды. Шестерни сцепились с сухим щелчком. И вот он — долгожданный, сдавленный выдох из трубы, густой и чёрный. «Горбун» содрогнулся всем телом и затарахтел, наполняя кабину привычной, успокаивающей дрожью.

— Ура! Молодец! Я знала! — я расцеловала край штурвала, смеясь сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Холод внутри отступил, сменившись знакомым теплом надежды.

Развернув на коленях потрёпанную карту, я нашла то, что искала: маленькую точку в горах. Каменное Ущелье. Перевалочный пункт. Там должны быть люди. Работа. И, главное, уголь.

— Поехали, друг, — сказала я, осторожно давая пару.

Горбун, не переставая коптить, как старый курильщик, медленно пополз вперёд, направляясь к узкой дороге, что уходила в горы, навстречу утреннему солнцу и неведомым опасностям.

Дорога вилась вверх, сжимаясь между скалами и вековыми соснами. Горбун тяжко пыхтел, выжимая из последних крох угля каждый дюйм высоты. Я приоткрыла окошко, и в кабину ворвался хвойный, смолистый ветер. Он смешивался с запахом горячего масла и дыма — мой личный аромат свободы и надежды.

— Вот увидишь, всё наладится, — говорила я, больше себе, чем ему. — Найдём в Ущелье какую-нибудь работу. Может, в таверне. Я умею мыть посуду. Или подавать. Ну, почти умею…

Я мысленно представила, как несу поднос и не зацепляюсь за что-нибудь. Сомнительная картина.

А потом холодок внутри снова дрогнул, как струна. Не от злости. От чего-то другого. Я оглядела лес по сторонам. Слишком тихо. Даже птицы смолкли. «Горбун» тарахтел, но его звук не заполнял эту пустоту, а только подчёркивал её.

Впереди дорогу преграждало поваленное дерево — огромная, мохнатая ель, будто с неба упавшая. Я затормозила. Сердце ёкнуло. Объехать? Слишком узко, склон крутой. Убрать? Одна я с этим бревном? Смешно.

— Чёрт, — прошептала я. — Ну конечно же.

Мне нужно было хотя бы оценить. С тяжестью на душе я потянула за рычаг стоп-кран, и «Горбун» с облегчением зашипел, выпуская пар. Тишина, навалившаяся после затихания двигателя, была оглушительной.

Я вылезла из кабины, поправила корсет. Земля под ногами была мягкой, усеянной хвоей. Я подошла к дереву, положила ладонь на шершавую кору. Оно было настоящим, тяжёлым, мёртвым. Никак не сдвинуть.

И в этот момент лес ожил.

Глава 2: Укрытие в горах

Если бы «Горбун» мог вздохнуть с облегчением, он бы это сделал. Въезжая в Каменное Ущелье, он испустил такой густой, чёрный клуб дыма, что я на секунду подумала — это его последнее «прости». Но нет. Он просто заглох с тихим шипением прямо у ворот просторного грязного двора, который здесь, видимо, и был главной площадью.

Я выбралась из кабины, ноги подкашивались. Не от усталости — от нервной дрожи, которая не отпускала с тех пор, как я покинула то проклятое место. Но нужно было держаться. Притворяться. Это слово стало моим новым девизом.

Место и правда было не деревней, а... перекрёстком. Вокруг громоздились скалы, будто гигантские каменные стражи, а между ними ютились постройки, словно прилепившиеся к склону. Главной из них была двухэтажная таверна, из тёмного, прокопчённого кирпича, с высокой трубой, из которой валил не менее густой, чем у «Горбуна», дым. Над входом висела вывеска из кованого железа: «Закопчённый Котёл». Буквы почти стёрлись, но образ был ясен — чёрный, закопчённый котёл. Уютно.

Вокруг царила какофония звуков: шипение пара где-то слева, где из ручья качали воду в цистерны, лязг железа из открытого настежь гаража, крики торговцев, продающих уголь мешками, и вездесущий, низкий гул десятков паровых двигателей. Воздух был густым и влажным, пах углём, маслом, жареным мясом и человеческим потом. Идеальное место, чтобы затеряться.

«Горбун» привлёк внимание местного механика — коренастого мужика в промасленном комбинезоне.

— Дожил, старичок? — без церемоний спросил он, постучав по капоту.

— Он просто… устал, — слабо возразила я, чувствуя себя опекуном больного старика.

— Уголька бы ему, — механик хмыкнул. — И почистить бы парораспределитель. Оставь здесь, гляну, когда время будет. Заплатишь, когда будут деньги.

Это было больше, чем я могла надеяться. Я кивнула, едва сдерживая слёзы благодарности, и, вытащив из салона маленький узелок с самым необходимым, направилась к двери таверны.

Внутри было… царство. Царство дыма, шума и полумрака, освещённого тусклым светом газовых рожков на стенах и багровым отблеском от огромного парового котла в углу. Тот самый, закопчённый котёл. Он мирно пыхтел, и от него по потолку расходилась система медных труб — должно быть, к кухне и в бойлеры. Воздух был тёплым, почти горячим, и пахло старой древесиной, пивом, тушёной бараниной и ещё чем-то пряным — глинтвейном или пуншем.

Мой взгляд сразу зацепился за доску объявлений. Розыски. Продажи. И… «Требуется разносчица. С проживанием». Сердце ёкнуло. Я сорвала жёлтый листок, будто боясь, что меня кто-то опередит, и подошла к стойке.

За ней стоял пожилой мужчина, худощавый, с умными, усталыми глазами и седыми закрученными вверх усами. Он не спеша протирал стеклянную кружку до зеркального блеска.

— Господин хозяин? — мой голос прозвучал хрипло. Я сглотнула, расправила плечи. — Я… я по поводу работы.

Я протянула ему объявление и, не дожидаясь ответа, выпалила всё разом:
— Я умею мыть посуду, очень быстро! И полы мыть, и вытирать пыль, и постели перестилать, и стирать могу, и даже еду разносить, я ловкая, я… — я замолчала, поняв, что уже минут пять тараторю без остановки.

Он поставил кружку и взял листок. Его взгляд, изучающий и спокойный, скользнул по моему лицу, по закопчённому платью, по спутавшимся волосам.

— Барнс, — представился он просто. — Недавно приехала?

— Рива, — кивнула я. — Да. Только что.

— Работы много, — сказал он, кладя объявление под стойку. — Две девчонки уже есть, но по вечерам к наплыву рудокопов не справляются. Нужно разносить еду, напитки, убирать в номерах — постели, пыль, посуду. В затишье — кухня и уборка зала. Плата — комната наверху, трёхразовое питание, и чаевые — твои. Устраивает?

Это звучало как сказка. Крыша над головой. Еда. И даже немного деньжат.

— Да! — выдохнула я. — Да, конечно!

— Комната седьмая, в конце коридора, — он протянул мне ключ на деревянной бирке и свернутый белый передник. — Выглядишь, будто тебе ванна не помешает. К вечеру жду в зале. Смена начнётся через пару часов.

Он повернулся, чтобы налить себе что-то из темной бутылки, и я поняла, что разговор окончен. Но в его словах не было грубости. Была простая, усталая практичность. И в уголке его глаз, когда он говорил про ванну, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Не злую. Скорее… понимающую.

Я сжала ключ и передник в руках. У меня появилась комната. Работа. Шанс.

И пока я поднималась по скрипучей лестнице на второй этаж, в длинный, тёмный коридор с дюжиной дверей, я впервые за этот бесконечный день почувствовала не ужас, а осторожную, дрожащую надежду. Может быть, здесь, в этом шумном, дымном перекрёстке миров, я смогу спрятаться. Хотя бы на время.

Хотя бы от самой себя.

Комната под номером 7 оказалась крохотной каморкой с одним круглым окошком, выходящим во внутренний двор — прямо на ту самую парковочную станцию, где я оставила «Горбуна». Вид был так себе: череда крыш, трубы и вечно клубящийся пар. Но для меня это был вид на спасение.

Я заперла дверь на засов, прислонилась к ней спиной и впервые за много часов позволила себе выдохнуть. Тишина. Относительная. Через тонкие стены доносились какие-то голоса, скрип половиц, но это были бытовые звуки. Не звенящая тишина после взрыва. Не шепот леса, помнящего о моём преступлении.

Я поставила узелок на кровать — железную скрипучую койку с тощим матрасом — и первым делом подошла к маленькой дверце в углу. За ней оказалась ванная. Совсем крошечная, с медной, уже потускневшей ванной на львиных лапах, крохотной раковиной и унитазом с цепочкой. На стене висел небольшой бойлер с краном — часть той самой паровой системы от котла внизу. Роскошь неслыханная.

Я повернула кран. Сначала со скрежетом и шипением пошла ржавая вода, а потом — густой, обжигающий пар и струя почти кипятка. Я задержала руку под ней, чувствуя, как жар проникает под кожу до костей, смывая не только грязь и копоть, но и ледяной след того холода, что жил теперь внутри. След страха.