Сибирский авторитет (название меняется)

I

Тяжёлое утро. Пробуждение было похоже на всплытие из глубоких, тёмных вод – сначала давление в ушах, затем резкий свет сознания, пронзающий мозг, как осколок. Будильник трезвонил с той настойчивой, металлической беспощадностью, которую может издать только советский механизм, переживший своего создателя. Спал я меньше шести часов. Может, четыре. Может, три. Время в такие моменты теряет эластичность, становится липким и тягучим, как смола.
В комнате царил полумрак, будто сама тьма была физической субстанцией – тёмной вуалью, наброшенной на мир. Она затягивала меня обратно вглубь, к теплу рядом лежащего тела. Но позволить себе ещё миг было нельзя. Краски сгущались, контуры проступали, и вот я уже сидел на краю чужой кровати. В голове стоял шум – не звон, а скорее белый гул, похожий на эхо светошумовой гранаты или на отголоски дешёвого синтетического кайфа, что продают в подворотнях за углом. Всё вокруг обладало размытой, сюрреалистичной фактурой сна.
Рядом спала она. Та самая, которую я встретил в баре «У Геннадия», где из динамиков хрипел «Кино», а воздух был густ от сигаретного дыма и запаха текилы «Ольмека». Церемоний не было. Просто взгляд, стопка, выпитая залпом, и поездка на её «девяносто девятой» по ночному городу, где фонари мелькали, как жёлтые пятна на чёрной плёнке. Её убранство, милые безделушки на комоде, были нарушены грузным присутствием моей куртки, моих часов. А потом – монастырь тишины и покоя у её груди, под этим старым одеялом с цветочками.
Сегодня нам предстояло расстаться. На миг? Навсегда? Что-то внутри, какая-то тупая, ноющая струна, дрожала и не давала просто встать и уйти. Я смотрел, как она мило сопит, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на щёки. А над всем этим, как саундтрек к абсурду, продолжал звенеть механический будильник, заведённый на шесть утра. Его звук был воплощением долга, того самого долга, что висел на шее тяжёлым, ледяным грузом.
Я был здесь впервые. По скрипучему линолеуму слонялся полосатый кот, требовательно мяукая. Он тоже стал жертвой этого злостного звука. Спальня была маленькой, продуваемой. Из щели на балконе тянуло февральским холодом Сибири, и босая нога нащупала на полу что-то липкое – то ли обёртку от презерватива, то ли гранулы наполнителя из кошачьего лотка. Собрал свою одежду со стула, пахнущую вчерашним баром и потом, и направился в ванную.
Там царил женский мир, непостижимый и странный: баночки с кремами, флакончики, щипчики, заколки – артефакты цивилизации, для меня такие же чужие, как предметы культа исчезнувшего племени. Умылся ледяной водой, не стал чистить зубы – щётка чужая, это казалось слишком интимным. Оделся. От рубашки всё ещё исходил приторно-сладкий запах духов «с феромонами», купленных в ларьке у метро благодаря обещанию «неотразимости». Обещание, кажется, сработало. Или не оно.
Когда я вышел в коридор, она уже стояла в дверном проёме, закутанная в то самое одеяло-вуаль. Без косметики лицо казалось моложе и беззащитнее. Из-под края одеяла угадывался мягкий изгиб груди, линия живота.
— Вот так быстро? Уже уходишь? — её шёпот был еле слышен, словно пришепётывание из соседней комнаты в плохо подключённом телефонном разговоре.
— Долг зовёт. Служба, — мой голос прозвучал чужим, как звук из телевизора.
— А вчера говорил, что работа подождёт. Что будем только вдвоём, — она сжала края одеяла, укуталась в него ещё tighter, как будто защищалась от сквозняка, которого не было.
Я открыл верхнюю щеколду, железную, холодную. Дверь захлопнулась за мной с негромким, но окончательным звуком. Щелчок замка прозвучал как точка в коротком, невнятном предложении.
На улице мир был выкрашен в оттенки серого и грязно-белого. Перетекающая зима. Скоро, через пару недель, снег начнёт оседать, чернеть, превращаться в кашу. Красота умрёт, обнажив убогий пейзаж русской глубинки – облупленный шифер, ржавые гаражи, вечную грязь. Мимо проносились «девятки» и «четырнадцатые». Кто-то пытался пустить в занос на обледенелой дороге, подражая японским дрифтерам с кассетных боевиков. Жалкая пародия, которая чаще всего заканчивается в кювете или, что хуже, в моём отделе, пополняя статистику и помогая дпсникам повышаться в званиях.
Подъехала маршрутка – ржавый «Богдан», пыхтящий выхлопом сизого дыма. В этой части города я никогда не бывал. Благо, маршрут пролегал мимо моего участка. Ехать в таком транспорте мне, конечно, не по чину. У меня есть служебная «Волга» и водитель Слава. Но вчера я его отпустил, сославшись на «конфиденциальность». Конфиденциальность, которая пахла текилой и её духами.
Отдал пятнадцать рублей – монеты, отдающие холодом металла. Эти жалкие деньги для меня ничего не значили. Они были с «дани» – от тех самых «шалтаев», мелких торговцев, которых мы «крышевали». Надоели они, эти вечно перепуганные люди, умеющие только шить шапки из краденого меха или гнать сивуху. От настоящих бандитов они спрятаться не могут. Вот мы и приоткрываем над ними своё «крыло». За соответствующую мзду.
Маршрутка тряслась, проваливаясь в колдобины. За окном проплывали хрущёвки, облепленные спутниковыми тарелками – новыми идолами эпохи. Период, в котором мы жили, был странным. Не то чтобы я его любил. Может, там, на прогнившем Западе, о котором с таким омерзением говорило начальство, было иначе. Показателем были «бэхи» бандитов на стрелках и немецкие холодильники «Bosch» в их коттеджах – массивные, надёжные, рассчитанные на век, в то время как наши «Саратовы» глохли через пять лет.
Внутри, под рёбрами, всё ещё теплилось её лицо. Что-то екало, ныло – тупая, незнакомая боль. Я с ужасом подумал, что, кажется, начинаю влюбляться. Для неё это было смертельно опасно. Зная, кто я, и зная, какие люди уже точили на меня зуб.
Выскочил на своей остановке, закурил «Приму». Сигарету стянул вчера в баре из чьей-то куртки. Дым горький, дешёвый. Он на секунду перебивал перегар – а перегар, если вдуматься, это и есть тот же дым, только выдыхаемый изнутри, из пропитавшегося алкоголем желудка.
Участок встретил меня запахом дешёвого мыла, пыли и тоски. В дверях столкнулся с Власовым.
— Пётр Владимирович, ну что, как ночка? — его ухмылка была маслянистой и всепонимающей. Он, конечно, проследил вчера до самого дома.
— Власов, отставить вопросы. Докуривай и жду в кабинете, — бросил я так, чтобы по тону было ясно – ещё слово, и он сегодня будет мыть унитазы в КПЗ.
Прошёл мимо постового, отметился в табеле. Служу Отечеству. Какому – уже не совсем понятно, но служу.
В кабинете пахло геранью на подоконнике. Растения, обманутые жаром раскалённых батарей и бледным сибирским солнцем, думали, что наступило лето. Я их изредка поливал. Это был единственный акт бескорыстной заботы в моей жизни. На столе лежало дело Зои Ивановны, вдовы «Воробья». Убийство её мужа было для нас ключом, чтобы прибрать к рукам его «дело». Всё было просчитано. Я знал всё: кто, где, с кем спит, кому должен. Они были на крючке. Оставалось только подсечь.
Дверь открылась. Власов вошёл, позвякивая связкой ключей. Улыбка всё так же расползалась по его лицу.
— Всё так же Зойку мусолите? Говорил же, сегодня договариваться едем. А нет – так у меня цыганка есть одна, провернет дельце.
— Власов, если ты про ту цыганку, что своих детей за дозу сдала, то иди ты… Работаешь на государство, а связываешься с отребьем!
Мой план был изящнее. Только беседа. Она женщина умная, возрастная. У неё две дочери, одна недавно родила. Внука, кажется, назвали Артёмом. Или Димой. Неважно. Успеется.
Я произнёс это, но голос прозвучал плоским, как страница из протокола. Даже собственное лицемерие не вызывало ничего, кроме лёгкой горечи на корне языка – как от плохого, пережжённого кофе. Власов усмехнулся, потер свою вечную щетину – жест, который я видел тысячу раз, – и швырнул на стол новую папку. Она приземлилась с мягким, влажным шлепком.
— Не кипятитесь, Пётр Владимирович. Цыганка – это фон. А основное – тут.
Я потянулся. Папка была холодной, будто её только что принесли с мороза. На обложке криво написано: «Кораблёв». Внутри – фотографии серых складов у местного Китай-города, снятые через грязное стекло, распечатки звонков. Всё как всегда. Новое имя, новые буквы, но старая, до тошноты знакомая мелодия: амбиции, территория, кровь. Вечный цикл.
— Что за птица? — спросил я. Вопрос повис в воздухе, ненужный даже мне.
— Из СИЗО вышел. Приехал на готовенькое. Молчун. Просто забирает.
Тишина в кабинете стала густой, физической. Её нарушало только тиканье больших настенных часов. Я взял их когда-то с разгромленного притона. Они шли ровно, отмеряя время, которое я давно перестал ощущать. Власов был прав. Наша изящная игра с вдовой, эти шахматы на бархатной доске, вдруг показались детской забавой. Пока мы расставляли фигуры, кто-то просто опрокинул доску.
И в этой кристальной, безнадёжной ясности мелькнул образ. Она. Стоящая в утренних сумерках, завернутая в одеяло. Живой, дышащий укор всей этой мёртвой, бумажной возне. То едкое чувство внутри – не была ли это просто зависть? Зависть к возможности просто спать и сопеть, не думая о папках, о фамилиях, о том, кого сегодня «крыть», а кого – «крышевать».
— И что у нас по нему? Оснований – ноль. Чист, как стерильная игла.
— А вот и нет, — Власов достал мятую бумажку. В его движении была та же усталая театральность. — Вчера, пока вы… отсутствовали, кража. У этого Кораблёва. Холодильники. Стиралки. Всё там же, на складе.
Я не почувствовал ни азарта, ни злорадства. Только облегчение, похожее на глухую усталость. Очередной предлог. Очередная маленькая, необходимая ложь. Ложь, которая, как кислота, проедала дыру в реальности, и мы пролезали в неё. Я открыл ящик стола. Бланки лежали ровной, бездушной стопкой. Чистая бумага пахла пылью и безликой государственной волей.
— Оформили?
— Как положено.
«Как положено». Самые пустые слова в нашем лексиконе. Они значили: «Мы сделали вид». И все сделали вид, что поверили.
Я взял ручку. Она была холодной и неудобной. Начал заполнять: «На основании ст. 151 УПК РФ…» Каждая буква давалась с трудом, будто я вырезал её не на бумаге, а на собственной кости. Я создавал документ – мёртвую, но юридически весомую тень события. Украденные холодильники «Bosch» на глазах превращались в разбойное нападение, нить аферы тянулась от трупа «Воробья» к его вдове, а от неё – к новому, молчаливому Кораблёву. Бумажная паутина. Мы были не пауками в её центре, а просто шестерёнками, которые плели её по инерции, потому что разучились делать что-либо ещё.
— Власов, найди того, кто «украл». Кого-то из обслуги «Воробья». Скажем, мстил за старого хозяина.
Я говорил, а сам смотрел, как синие чернила впитываются в бумагу, расползаясь мелкими жилками. Создавать смысл из ничего. Это и была суть. Взять пустоту и натянуть на неё кожу закона, чтобы она походила на правду.
— Понял. А Зойка?
— Зоя Ивановна подождёт. Теперь у нас есть… веский аргумент.
«Веский аргумент». Ещё одна пустота. Вес имела только толщина папки. Именно ею мы и давили.
Власов вышел. Кабинет снова погрузился в тишину, теперь отягощённую свежей, упакованной в картон ложью. Я подошёл к окну. Над городом висело то же мутное небо, что и утром над её квартирой. Снег, который скоро сойдёт, обнажив вечную грязь. Мы занимались тем же – сдирали один слой, чтобы обнажить другой, такой же грязный. И где-то в этом городе, в хрущёвке с продуваемым балконом, спала женщина. Её сон, её простое, немое существование вне статей и протоколов, было единственной вещью, которая казалась сейчас по-настоящему реальной. И бесконечно далёкой.
Я вернулся к столу. Надо было запросить данные из ГИБДД, сделать отметку в журнале. Очередной жест в бесконечной, бессмысленной последовательности жестов. Жизнь, смерть, преступление – всё превращалось в документооборот. Особенно смерть, особенно возможная связность уже мертвого "Воробья".
Часы тикали. Герань на подоконнике тянулась к бледному свету. Где-то в городе заводились немецкие холодильники, начиная свой вековой цикл работы. А я заполнял бланки, создавая очередную химеру, которая должна была стать чьей-то судьбой.