Симуляция

Глава 1

Синтетические голограммы мерцали на фасадах небоскрёбов, заливая мегаполис холодным, искусственным светом. Город, когда-то изъеденный хаосом Экономического Обвала и Пыльных Бурь, дышал теперь ровно и глубоко, как после долгой болезни. Над улицами висели гигантские экраны, и на каждом — она. Дина Трумер. Её улыбка казалась тёплой, уверенной, словно первое солнце после стужи. Голос, льющийся из динамиков, звучал бархатистым обещанием покоя.

— Стабильность это труд каждого из нас, — вещала голограмма в натуральную величину, жестикулируя с неестественной плавностью. — Вместе мы построим будущее без страха.

В крошечном кабинете на задворках «Хроники» Энди Румер щёлкнул пальцем по экрану старого терминала. Трансляция оборвалась, но образ Трумер — безупречная причёска, идеальный костюм, пронзительный взгляд — будто застыл в воздухе, выжженный на сетчатке. Стабильность. Эра Стабильности. Эти слова висели на каждом плакате, звучали из каждого динамика, повторялись прохожими на улицах внизу мантрой, заменившей и мысли, и сомнения. Энди помнил другие слова. «Свобода». «Протест». «Правда». Они теперь казались архаизмами, шершавыми и неудобными, как грубая ткань после нейлонового гламура. Их стирали из официальных докладов, их избегали в бытовых разговорах — не из страха, а из-за странной амнезии, наступившей как побочный эффект выздоровления.

Энди откинулся на скрипучем кресле, потер переносицу. Усталость въелась в кости глубже городской копоти. На экране маячил черновик. «Трумер и новый закон о городском планировании: шаг к процветанию или централизация власти?» Заголовок был пустым, предсказуемым. Редактор ждал одобрительного бормотания о дальновидности сенатора, пары цитат из её последней речи, сухой статистики «возросшего доверия населения». Пыль в глаза. Блестящую, золотую пыль. Он когда-то писал о коррупции в муниципалитете, о последствиях Пыльных Бурь для окраин, где до сих пор в лёгких детей оседал мелкий кремнезём. Теперь его рубрика называлась «Городские Инициативы». Прогресс, поданный через призму архитектурных проектов и снижения уровня условных «бытовых жалоб».

Энди встал, подошёл к закопченному окну. Внизу кипела жизнь Эры Стабильности. Чистые улицы патрулировали полицейские в новенькой форме и безликие дроны-наблюдатели, их линзы холодно поблёскивали в свете фонарей. Транспорт тек упорядоченными потоками. На лицах людей — выражение не столько счастья, сколько усталого облегчения. Как после долгой болезни, когда главная радость просто отсутствие боли. Трумер обещала им именно отсутствие боли, отсутствие хаоса. И они цеплялись за эту иллюзию, обменивая на неё память о собственных голосах, о хаотичной и опасной, но своей, подлинной жизни.

— Иллюзия… — мысль проскользнула неожиданно, заставив его напрячься. Он поймал себя на том, что снова ищет изъян. Микроскопическую трещину в глянцевом фасаде. Вчера во время прямой трансляции с открытия новой больницы… что-то было. Не в словах, они были отполированы до блеска. В жесте? В повороте головы? Слишком плавно? Слишком расчётливо? Он не мог сформулировать, но ощущение засело под кожу, как заноза. Это было похоже на едва уловимый сбой, тишину, в которую могло ворваться что угодно. Или на микроскопическое дрожание уголка губ на слишком идеальной голограмме, будто система рендеринга на мгновение не справилась с симуляцией искренности.

— Профессиональная деформация, Румер, — усмехнулся он про себя, но усмешка вышла кривой. — Искатель сенсаций на пенсии, видящий заговоры там, где их нет. Он вернулся к терминалу, заставил пальцы забарабанить по клавишам. «Сенатор Трумер, чья харизма и непоколебимая воля помогли нации подняться после Тёмных Лет…» Строчки казались безжизненными, как пластиковая еда. Фальшь. Она витала в воздухе. Не в словах Трумер, а во всём этом спектакле. В этом всеобщем желании верить, что один человек, одна партия могут удержать мир от падения в пропасть. Он видел, как менялись лица коллег, как исчезали неудобные темы из эфира, как «Хроника» превращалась в рупор «позитивных изменений». Выживание. Все хотели просто выжить. И он тоже. Но выживание ценой внутреннего молчания — это ведь тоже форма духовной эвтаназии.

Он дописал абзац, отправил файл редактору с коротким, лишённым интонации сопроводительным сообщением. «Материал готов. Румер». — Ещё одна порция лака для фасада, подумал он без злобы, с усталой покорностью, которая сама по себе была хуже злости. Она означала, что даже сопротивление внутри себя он уже упаковал в аккуратные, безобидные рамки ироничной саморефлексии.

Энди потянулся за потрёпанной книгой, старым бумажным детективом, пахнущим пылью и временем. В мире полированного цифрового совершенства, где даже дождь шёл по расписанию очистки атмосферы, старые книги были его убежищем. Там герои ошибались, страдали, были живыми. В отличие от безупречной, вечно улыбающейся Дины Трумер на бесчисленных экранах. Он провёл пальцем по шероховатой бумаге, ощущая подушечками едва заметную деформацию чернил, оставленную типографским станком много лет назад. Это был след, не поддающийся цифровому исправлению. Настоящая история, в отличие от корректируемой в реальном времени истории настоящего.

Её образ отражался в мокром асфальте за окном, сливаясь с огнями города в одно гигантское, нерушимое зеркало иллюзии. Мир был под контролем. А Энди Румер, уставший журналист с обострившимся чутьём на ложь, сидел в своей клетке из стекла и бетона, бессознательно ощущая, как где-то глубоко под гладкой поверхностью Стабильности пробежала первая, невидимая трещина. Он пока не знал, что ищет её. Но трещина уже искала его. Она змеилась где-то в глубине данных, в случайно оброненной кем-то фразе, в слишком настойчивом взгляде незнакомца в метро, в едва уловимом гуле, доносившемся по ночам из-под земли, там, где когда-то проходили линии старых тоннелей, ныне запечатанных в рамках программы «Упорядочивания инфраструктуры». И когда-нибудь эта трещина должна была добраться до него — не как до журналиста, а как к тому единственному, кто ещё помнил вкус неподконтрольной, немерцающей правды.

Глава 2

Дождь за окном превратился в назойливый шёпот, барабанил по подоконнику, словно пытался что-то сообщить. Энди сидел за своим захламлённым столом, уставившись на застывшее изображение. На мониторе пауза в записи вчерашнего выступления Трумер на церемонии награждения «Героев Стабильности». Мероприятие длилось без малого пять часов.

Он перемотал к самому концу. На экране Трумер пожимала руки последнему награждённому — пожилому рабочему, чьё лицо светилось благодарностью. Её улыбка — всё та же, широкая, тёплая. Глаза — яркие, сфокусированные, как в начале трансляции. Энди ткнул пальцем в экран рядом с её лицом, увеличил изображение. Ни тени усталости. Ни намёка на припухлость век. Ни единой морщинки напряжения вокруг глаз, ни одного признака напряжения в плечах. Она излучала энергию, как только что вышедшая на сцену певица, а не человек, простоявший под софитами, отвечавший на вопросы, пожимавший руки сотням людей половину дня.

— Никогда не устаёт, — произнёс Энди вслух, и тишина кабинета поглотила слова, придав им вес.

Мысль обрела плотность, упала на дно сознания. Он вспомнил других политиков, измождённых, с серыми лицами после долгих митингов, с мешками под глазами после ночных совещаний. Трумер? Никогда. Она всегда была свежей. Как с иголочки. Как только что распакованный, активированный продукт.

Он открыл поисковик. Его пальцы, привыкшие к быстрому набору, теперь двигались медленно, намеренно. «Дина Трумер ранние фото». «Трумер университетские годы». «Трумер начало карьеры в благотворительности». Результаты выплыли мгновенно, но были скудными и странно однородными. Официальные биографии гласили о скромном происхождении, учёбе в престижном университете, на экране появились стерильные фото кампуса: идеальные газоны, современные корпуса. Фото Трумер среди студентов не было. Работа в благотворительных фондах — общие фото с детьми, подписанные как «Сенатор Трумер в молодости», но лица на них были размыты, будто обработаны фильтром. Все «ранние» изображения выглядели как кадры из недавних репортажей, искусственно состаренные шумами и зерном. Никаких случайных снимков со студенческих вечеринок, никаких фотографий из личных архивов знакомых, никаких записей в старых газетных колонках. Как будто Дина Трумер материализовалась на политической арене пять лет назад уже полностью сформированной, идеальной, без прошлого.

Энди мысленно прокрутил десятки её интервью, которые он за годы просмотрел по долгу службы и мимоходом. Она никогда не запиналась. Никогда не подбирала слова. Никогда не позволяла себе заполняющих паузы междометий. Её ответы были точными, логически выверенными, эмоционально выдержанными — как будто сценарий отрепетирован до последней запятой, до малейшей интонации. Даже на каверзные вопросы о распределении ресурсов или спорных поправках в законах она отвечала с той же неизменной улыбкой, обезоруживающей любое сомнение, но никогда не выходила за рамки предсказуемого. Никакой спонтанности. Никакой человеческой неуклюжести, никакого случайного проявления усталости или раздражения. Это было похоже не на живой диалог, а на безупречную демонстрацию отлаженного алгоритма.

— Профессионализм высшей пробы, Энди, — сказал бы редактор Марвин, похлопав его по плечу. — Вот у кого надо учиться. Так держать аудиторию.

Но Энди не хотел учиться такому. Его журналистское нутро, засыпанное годами рутины и самоцензуры, зашевелилось, как спящий зверь, учуявший неладное. Эта безупречность была неестественной. Пугающей в своём машинном постоянстве.

Он открыл боковую вкладку, закладка форума «Старая Гвардия». Там тусовались старые журналистские гончие, те, кто ещё помнил времена до Стабильности, хаос, живые репортажи с баррикад и расследования, которые что-то меняли. Сайт был полузаброшен, трафик минимальным. Энди набрал запрос, тщательно подбирая слова, стараясь звучать как можно более нейтрально, даже слегка цинично: «Коллеги, кто-нибудь копал раннюю биографию нашего любимого сенатора? Интересно, где она блистала до того, как осчастливила нас своим присутствием в сенате. Фото не нахожу, одни сухие биографии».

Ответы пришли в течение часа, но были уклончивыми, обрывочными.

— Брось, Румер, зачем тебе? Она работает, город на подъёме. Не раскачивай лодку.

— Попробуй поискать по старым архивам Фонда «Новый Рассвет». Но там, предупреждаю, всё стерильно. Будто вымыли хорошенько.

Третий ответ заставил его прищуриться. Никнейм «Стервятник», который он помнил по громкому делу о коррупции в жилищном комитете десять лет назад.

— Слушай, у меня тут странность была. Год назад собирал материал для справки по её ранним инициативам. Папка с файлами, интервью, сканы документов фонда, просто взяла и испарилась. Вечером работал, утром пусто. Ни в корзине, ни в логах удалений. Сисадмин плечами пожал, сказал, вирус неверное какой-то локальный. Но странно… очень странно.

Четвёртый ответ был коротким и по-солдатски прямолинейным: «Она просто скромная. Не палит своё прошлое. Молодец. Уважаю».

Последний ответ заставил Энди усмехнуться сухо, беззвучно. Скромная? Женщина, чьё лицо на каждом экране, чьё имя в каждом выпуске новостей? Нет. Это не скромность. Это что-то другое. Что-то системное, продуманное.

Он встал, и кости отозвались тупой болью. Подошёл к старой, вечно подтекающей кофемашине, которую никто не ремонтировал, потому что заявка на новую бродила по инстанциям уже полгода. Рядом, у своего аккуратного столика, сидела Элис Морган из отдела культуры, разбирая стопку пресс-релизов о новом виртуальном театре — личной инициативе Трумер по поддержке искусств.

— Элис, — начал Энди, наливая себе горькую чёрную жижу, — вопрос на засыпку. Ты не припоминаешь, видел ли кто-нибудь Трумер… ну, вживую, не по телевизору? Не в образе? Без этого… идеального грима и причёски? Может, уставшую после совещания? Хоть раз?

Элис подняла брови, её глаза за стёклами очков округлились. Она положила листок, который держала.

Глава 3

Тусклый свет энергосберегающей лампы, вкрученной в настольную железную колонку, мерцал над столом Энди, отбрасывая нервные, прыгающие тени на груды бумаг, распечаток и старых номеров «Хроники». За окном давно стемнело, городская ночь поглотила суету. Но сам город не спал — он светился холодным, упорядоченным сиянием неоновой рекламы, экранов с повторяющимися роликами и зелёных огоньков патрульных дронов, скользящих по заданным маршрутам. В кабинете царила густая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением системного блока и редкими, отрывистыми постукиваниями клавиш.

Энди склонился над терминалом, его спина затекла от неподвижности. На экране в хаотичном порядке были разбросаны окна: скриншоты выступлений Трумер разных лет с пометками о времени и длительности, попытки через цепочку прокси-серверов углубиться в цифровые архивы Фонда «Новый Рассвет», фрагменты старых новостных сводок времён Хаоса, скачанные с полузаброшенных торрент-трекеров. Его блокнот лежал раскрытым рядом, чистые страницы теперь были испещрены стрелками, вопросительными знаками, обведёнными кружками датами. Те три песчинки постепенно обрастали подозрительной горсткой косвенных улик.

Университетские архивы. Он потратил два часа, чтобы найти бэкдор в цифровую библиотеку. Нашёл упоминание о факультете политологии, который она якобы окончила с отличием пятнадцать лет назад. Но когда он открыл папку с дипломными работами и списками выпускников за тот конкретный год, данные оказались повреждены. Он попробовал открыть соседние года — 2015, 2017, 2020 — архивы целы, читаемы, с фотографиями выпускников, названиями работ. Только её год, 2016, был мёртвой зоной. Слишком чисто, чтобы быть случайностью. Это была не просто дыра, а хирургически точное иссечение — словно кто-то взял ластик и стёр кусок реальности, оставив лишь гладкую, неопровержимую пустоту. Она существовала только в официальных биографиях, как прописанный по сценарию факт, лишённый материальных доказательств.

Затем фонд «Новый Рассвет». Согласно биографии, Трумер проработала там три года перед переходом в политику. Официальный сайт фонда пестрел глянцевыми фото текущих проектов, но раздел «История» и «Архив проектов» за соответствующие годы был пуст. Не «в разработке», а именно пуст. Исключительно белые страницы с логотипом. Поиск по названиям проектов, которые она упоминала в ранних интервью, выдавал лишь ссылки на новостные заметки «Хроники» и других проправительственных изданий за последние три года. Более ранних упоминаний не существовало. Казалось, её публичная жизнь началась ровно в тот момент, когда она появилась на пороге мэрии с улыбкой, обещающей порядок. Всё, что было до, растворялось в цифровом тумане, становилось недостоверным, почти мифическим.

Энди создал новую папку на жёстком диске своего старого, ни с кем не связанного рабочего терминала: «Т_Анализ». Перетащил туда все скриншоты, текстовые заметки, сканы редких бумажных статей времён Хаоса, где искал хоть намёк на её имя. Работал с сосредоточенной, почти яростной энергией человека, который наконец-то нашёл выход для накопившегося годами профессионального скепсиса, липкого чувства неправды. Каждый сохранённый файл, каждая строчка в блокноте были маленьким, молчаливым актом сопротивления против всеобщего, удобного забвения. Он чувствовал почти физическое удовлетворение, собирая эти осколки в единую мозаику, ещё не зная полной картины, но уже ощущая её опасные очертания.

Кофе в кружке кончился, оставив на дне горький осадок. Энди встал, потянулся, и позвонки хрустнули протестующе. Подошёл к кофемашине в углу. Пока она с трудом выдавливала струйку тёмной жидкости, он прислонился к стене и смотрел в окно. На плоской крыше здания напротив, как и вчера, замер одинокий наблюдательный дрон. Его корпус сливался с темнотой, но красный индикатор статуса мигал ровно, неспешно, как механический пульс. Энди почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с ночной прохладой. Он ловил себя на мысли, что этот дрон не похож на обычные патрульные модели — он был чуть больше, чуть статичнее, и его оптический сенсор, казалось, был направлен не на улицу, а прямо на его окно.

— Воображение, — прошипел он себе под нос, отворачиваясь от окна и наливая кофе. — Паранойя. Усталость.

Вернувшись к столу с дымящимся стаканчиком, он ткнул мышью, чтобы развернуть окно проводника и продолжить работу с папкой «Т_Анализ».

Папки не было.

Энди поморщился, списав на усталость глаз. Переключился на рабочий стол. Иконки ярлыков, стандартные папки «Документы», «Загрузки». Папки «Т_Анализ» среди них не было. Он открыл проводник, пролистал каталог диска C:, затем D:. Вручную проверил «Документы», «Загрузки», даже системные папки вроде «AppData» — везде пустота. Папка исчезла. Бесследно. Без единого следа. Не осталось даже записи в индексе поиска, будто её имя было вырезано из самой таблицы файловой системы. Он вспомнил, как всего несколько минут назад сохранял туда последний скриншот — система подтвердила действие привычным тихим щелчком. А теперь ничего.

Сердце екнуло, сделав болезненный перекат в груди. Глюк. Сбой. Старое железо глючит, ОС сыпется. Он щёлкнул по значку корзины на рабочем столе. Она открылась — пустая. Ни следов удаления за последние сутки. Система не зафиксировала перемещения или удаления большого объёма данных. Как будто папки «Т_Анализ» никогда и не существовало. Энди запустил поиск по всему компьютеру по ключевым словам из заметок. Через минуту система выдала сухой результат: «Файлы, соответствующие запросу, не найдены». Он попробовал восстановить систему на пару часов назад — утилита отработала, но папка не появилась. Она не была удалена. Она была аннулирована.

Холодок усилился, превратившись в ледяную струйку пота, пробежавшую между лопаток. Он вспомнил сообщение «Стервятника» на форуме: «у меня тут файлы… взяли сами и испарилась». Не глюк. Не случайность. Это был метод. Чистый, бесшумный и вселяющий ужас. Ни взлома, ни угроз, ни вирусов — просто коррекция реальности, стирание неудобных данных с приватного устройства, как будто право на память принадлежало не ему.

Глава 4

«Ржавый Болт» был дырой, затерявшейся в лабиринте улочек Старой Промзоны. Сюда не доходил яркий свет Эры Стабильности — только тусклое мерцание неоновых вывесок дешевых кибер-салонов. Энди сидел в углу, спиной к стене. Стакан теплого мутного пива перед ним стоял нетронутым. Пальцы нервно отбивали дробь по липкому столу.

Гул доносился от старого холодильника за стойкой и приглушенных разговоров дальнобойщиков у входа.

Он нашел ее. Анну Мулс. Бывший техник из засекреченного проекта «Образ». Поиски были адскими: стертые профили, мертвые контакты, шепотки на закрытых форумах. Помог старый долг — контактер из времен расследований военных подрядов. Тот рискнул и прошептал: «Ищи в Промзоне. Работает на мелком ремонте. Но будь осторожен, Румер. С ней нечисто. И за ней следят».

Дверь скрипнула, впуская порыв влажного холода и невысокую фигуру в потертом плаще. Воротник был поднят, шапка надвинута на лоб. Она окинула бар быстрым, сканирующим взглядом, не пытаясь найти знакомых, а вынюхивала, нет ли ловушек. Увидела Энди. Замерла, оценивая риск. Затем короткими шагами направилась к его столику.

— Румер? — голос низкий, хриплый, будто редко используемый.

Она не села, уперлась руками в спинку стула. Костяшки побелели. В тусклом свете Энди разглядел лицо — моложе, чем ожидал, но изможденное. Темные круги под глазами, которые горели лихорадочным блеском. Напряженная челюсть. Она постоянно озиралась.

— Анна Мулс? — Энди кивнул на стул. — Спасибо, что пришли. Присаживайтесь.

Она проигнорировала предложение.

— Времени мало. Что вам нужно?

Ее глаза метнулись к двери, потом обратно к нему — цепкие, недоверчивые.

Энди наклонился вперед, понизив голос.

— Проект «Образ». Я пытаюсь понять кое-что. Одна аномалия. Она связана с технологиями отображения высочайшей точности. С такими, что могут создавать… идеальные иллюзии.

Название проекта подействовало на нее, как удар. Она выпрямилась, побледнев.

— «Образ»? — прошипела она почти беззвучно. — Вы не знаете, о чем говорите. Проект закрыт. Все похоронено.

Она сделала шаг к выходу.

— Подождите! — Энди встал, стараясь не делать резких движений. — Мне нужна информация. Любая. Я вижу странности. Нестыковки. С Трумер.

Он выдохнул имя, как пароль.

Услышав его, Анна съежилась. Рука инстинктивно потянулась к горлу.

— Трумер… — прошептала она так тихо, что Энди едва расслышал. — Они использовали это? Они действительно посмели?

— Использовали что? — настаивал Энди, чувствуя, как колотится сердце. — Что это за проект «Образ»?

— Проект невидимых кукол! — вырвалось у нее, голос сорвался на шепот, полный ужаса. — Мы создавали инструмент! Для медицины, обучения, связи! Не для того, чтобы кукловоды прятались в тени и дергали за ниточки!

— Кукловоды?

Энди шагнул ближе, но Анна отпрянула.

— Они невидимы! Они везде! В сетях, в камерах… — она махнула рукой в сторону улицы, где проплыл патрульный дрон. — Они знают, Румер. Знают, что ты спрашиваешь. Знают, что я здесь. Они всегда все знают!

Дыхание ее стало прерывистым. Она снова оглядела бар, взгляд задержался на мужчине в дальнем углу.

— Анна, пожалуйста…

— Нет! Я пошла. Не хочу вспоминать! Не хочу знать, что они сделали с моим детищем! — в глазах блеснули слезы. — Оставь это, Румер. Ради своей жизни. Они не играют по правилам. Они стирают помехи. Как файлы.

Она повернулась, схватилась за ручку двери. Перед тем как выйти, бросила на него последний взгляд — полный предостережения и чего-то, похожего на жалость.

— Беги, пока можешь. Ищи другую тему для репортажа. Эта… тебя убьет.

Дверь захлопнулась. Энди медленно опустился на стул. Слова Анны висели в воздухе, как дым после выстрела. Он сидел неподвижно, слушая, как собственное дыхание смешивается с гулом холодильника. В ушах все еще звенел ее сдавленный шепот, а в висках отдавалось тяжелым, нарастающим стуком. Он был так близко. Опасность перестала быть абстрактной тенью, она обрела голос, лицо, панический блеск в глазах. И это было в тысячу раз страшнее.

Невидимые кукловоды. Они стирают помехи. Как файлы.

Мысль билась, как птица о стекло. Если они стирают, значит, у них есть доступ ко всему. К городским логам, к архивам, к личным ячейкам памяти. Значит, его собственные записи, эти клочки правды, которые он собирал по крупицам, уже могли быть считаны, продублированы, помечены для удаления. Он ощутил ледяную тяжесть в груди. Он смотрел на пиво, и мутная жидкость в стакане вдруг показалась ему метафорой всей Эры Стабильности — спокойной лишь на поверхности, а в глубине скрывающей страх, ложь и цифровую грязь.

Мужчина в углу встал, заплатил и вышел той же дверью, не взглянув на Энди. Совпадение? Или она была права? Они всегда знают.

Энди заставил себя дышать ровнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Бар опустел еще на одного человека, и это пустое место теперь казалось зияющей дырой, слепым пятном, в котором только что сидела угроза. Или наблюдатель. Возможно, это и было одно и то же.

Энди достал записную книжку. Кожаная обложка была протертой на углах, знакомая шершавость под пальцами немного успокоила. Открыл. Нашел последнюю запись: «Это не глюк. Это была война. Первый выстрел сделан.»

Перевернул страницу. Вывел дату. Ручка на мгновение зависла в воздухе, будто и она боялась оставлять след. Затем он написал твердым, почти безжалостным почерком, пытаясь загнать тревогу в клетку из букв:

«Пункт 4: Встреча с Тенью.»

Анна Мулс. Бывший техник «Образ». Жива. В панике. Убегает. Видит угрозу повсюду.

Проект «Образ»: Технология «невидимых кукол». Для отображения. Использована не по назначению. Переделана в оружие контроля.

Кукловоды: Невидимы. Везде. В сетях, в системах наблюдения. Стирают помехи. Удаляют людей.

Они знают. За мной следят. За ней следят. Наблюдение ведется в реальном времени. Возможно, через объективы камер, микрофоны.

Глава 5

Солнечный свет в окне редакции «Хроники» казался насмешкой — яркий, беззаботный, льющейся на идеально чистые столы, он подчеркивал искусственность этого спокойствия. Энди пытался сосредоточиться на заметке о ремонте фонтана в Центральном парке, но слова на экране расплывались, превращаясь в бессмысленные черные червячки. Воздух в офисе, обычно наполненный стуком клавиатур и спорами редакторов, сегодня вибрировал другим, густым напряжением. Коллеги, проходя мимо его стола, делали неестественно широкую дугу, взгляд приклеивая к полу или к телефону. За мониторами слышался сдавленный шепот, обрывавшийся, когда он поднимал голову. Он стал прокаженным.

Все началось утром, в восемь ноль-ноль. Взяв кофе, он машинально зашел в сеть. В трендах, рядом с котиками и политическими скандалами, маячил хештег: #РумерСрываетПокровы. Клик.

На главном новостном агрегаторе, на самой видной позиции, красовалась статья: «Журналист в тисках стресса: Психиатр о тревожных симптомах у ветерана прессы». Под заголовком — его старое фото с корпоратива, но обработанное: глаза были искусственно затемнены, уголки губ опущены, создавая впечатление изможденной, почти параноидальной гримасы. Рядом сиял улыбкой подобранный по струнке мужчина в очках с интеллигентной оправой: «Доктор Артем Логвин, эксперт по профессиональному выгоранию медийных персон». Цитата, выделенная жирным: «Коллеги господина Румера в частных беседах отмечают нарастающую замкнутость, одержимость конспирологическими теориями и неадекватную реакцию на критику. Это классические признаки синдрома, который, если его игнорировать, может привести к полной дезадаптации и опасным для общества выводам».

Энди онемел. Он никогда не слышал о Логвине. Никто из его коллег не спрашивал его о здоровье. Это был безупречный, отполированный до блеска кусок лжи, поданный под соусом экспертного мнения. Сердце начало биться глухо и тяжело, как будто пытаясь вырваться из ледяной ловушки.

Он открыл соцсеть. Его профиль был завален уведомлениями — не десятками, а сотнями. Насмешливые мемы, где его лицо с того же фото накладывали на плакаты сумасшедших пророков. «Искренние» пожелания от фейковых аккаунтов «обратиться к специалисту». Гневные, однотипные обвинения в подрыве устоев Эры Стабильности. И, пробивающиеся сквозь этот шум, откровенные, животные выплески: «Сдохни, псина», «Гнида, тебя сожгут», «Лечись или исчезни».

В ленте всплыл пост популярного блогера-политолога, на которую была подписана половина редакции: «Когда журналистика становится болезнью: Феномен Энди Румера и опасность дезинформации». Текст был шедевром подтекстов: тонкие, ядовитые намеки на «личные, возможно, непристойные корни» его внезапного интереса к Трумер, на «травму прошлого», которая искажает восприятие реальности. Комментарии под постом кипели единой, направляемой волной ненависти. Кто-то даже «вспомнил», будто бы Румер уже лечился от паранойи год назад. Ложь обрастала плотью цифровых подтверждений.

— Энди? Ты в порядке?

Он вздрогнул, оторвавшись от экрана, который теперь казался порталом в ад. Элис, младшая редакторка, всегда приветливая, стояла рядом с кружкой чая в руках. Ее лицо выражало неподдельное, но растерянное беспокойство.

— В порядке? — он горько, с сухим треском усмехнулся, указывая пальцем на монитор. Его палец дрожал. — Что это такое, по-твоему? Случайность? Чья-то злая шутка?

Она скользнула взглядом по статье, по его искаженному фото, и губы ее дрогнули. В ее глазах мелькнуло нечто большее, чем сочувствие — страх. Страх быть связанной с ним.

— Это… это ужасно, — тихо сказала она. — Но… Энди, может, тебе и правда стоит взять паузу? Отдохнуть? Поговорить с кем-то? Эти статьи… они везде. Их все обсуждают.

— Это фейки, Элис! — вырвалось у него громче, чем он хотел. Голос сорвался, прозвучав хрипло и неестественно в тишине отдела. Несколько голов резко повернулись, и он поймал на себе быстрые, испуганные взгляды. — Меня целенаправленно травят! Не понимаешь?

Элис отступила на шаг, будто отшатнулась от физической угрозы. В ее испуге была леденящая душу ясность.

— Я… я верю тебе, — пробормотала она, глядя куда-то в сторону. — Но… просто будь осторожен. Это выглядит очень… очень плохо.

Она быстро развернулась и почти побежала к своему столу.

«Выглядит очень плохо». Ключевые слова. Имидж. Репутация. В мире, где правду определяли не факты, а количество репостов, тональность ведущих новостных каналов и общее «восприятие», его репутационный щит треснул и рассыпался в прах. Он стал проблемой. Психом. Неудобным, нестабильным элементом, угрозой спокойствию коллектива. Его правда ничего не весила против отлаженной машины дискредитации.

Давление нарастало волнами. В почтовом ящике всплыло новое письмо — от шефа, Марвина. Тема: «Вопросы взаимодействия». Текст: «Энди, ввиду сложившейся неоднозначной общественной ситуации вокруг твоего имени, прошу тебя воздержаться от любых публичных выступлений, комментариев в соцсетях и интервью до выяснения обстоятельств. Также настоятельно рекомендую взять несколько дней отгула для стабилизации состояния. Марвин». Вежливая, корпоративная отстраненность. Первый официальный шаг к изоляции, а затем — к увольнению «по соглашению сторон».

Телефон в кармане завибрировал, заставляя его вздрогнуть всем телом. Не звонок — СМС. С незнакомого номера, представляющего собой просто случайный набор цифр. Сообщение было короче выстрела.

Он открыл его, почувствовав, как ладони становятся липкими.

На белом фоне — две строчки безличным, почти типографским шрифтом:

Остановись.

Трумер = Стабильность.

Он успел прочесть их лишь раз. Сообщение исчезло. Не просто удалилось из чата — оно растворилось, как будто его никогда и не было. Не осталось ни следа в логе, ни уведомления. Только абсолютная, цифровая пустота и леденящий до костей ужас, прорвавший адреналином в кровь.

Энди замер. Шум офиса — переговоры, смех, гул компьютеров — отдалился, превратился в глухой, подводный гул. Он смотрел на черный экран телефона, в котором теперь отражалось его собственное, посеревшее лицо. Это был не просто намек. Это был приговор, доставленный напрямую.