Синие зори Астры

Пролог

Пролог - можно пропустить и вернуться прочитав первую главу.

Прошло около 790 земных лет со дня таинственной Сингулярной Катастрофы, причины которой нам неизвестны… За пределами Марса человечество вымерло. За это время Красная планета совершила 420 оборотов, и этот день стал началом нашего календаря.

Проект терраформинга, прерванный Катастрофой, всё ещё движется по инерции. Вечная мерзлота оттаивает, рыжие равнины темнеют мхами, кислотные дожди идут всё чаще, а струйки талой воды сливаются в реки и озёра, некоторые мы называем морями.

Коллективный разум погрузился в мрачный сон новых тёмных веков. В новый виток истории люди не забыли гончарный круг, как после катастрофы Бронзового Века. Но человечество больше не помнит, что древние подразумевали под правами человека и чем занимались адвокаты. А космические полёты стали мифом об утерянном золотом веке, и мечта о звёздах просачивается в архитектуру и песни.

Мы пока ещё сохранили главный артефакт павшей цивилизации — Великое Кольцо: связанные проводами высокотемпературных сверхпроводников термоядерные станции, опоясывающие Марс. Они создают магнитное поле для планеты и... держатся на последних ухищрениях инженеров.

Сектора Кольца — анклавы вокруг этих станций, и суверенные государства Марса — избегают больших войн. Проигравший в них всегда может взорвать сердце сектора — реактор и остановить в нём биение жизни. Победитель получил бы лишь ледяную красную пустыню и санкции Торговой Лиги.

Как и в другие тёмные века — Земное Средневековье, международная торговля едва теплится — Торговая Лига не смогла оживить её.

Безопасность редких караванов Лиги, курсирующих вдоль Великого Кольца, держится не только на лучших наёмниках планеты, но и на страхе аристократов потерять поставки роскоши и древних артефактов; обычные товары и услуги они производят сами. На красной планете почти нет других караванов, кроме караванов Лиги — за головы контрабандистов, которые посмели организовать прямую торговлю между секторами, Лига назначает награду.

Что происходит за пределами Марса, знают только директора Лиги, или как их называют от древнего английского слова, борда. Они молчат, а нам, рядовым её сотрудникам, остаётся лишь собирать слухи.

Однако нельзя сказать, что настоящие войны никогда не случаются. И если о войне Лиги с сектором Эллада мне не даст рассказать борда и её цензура — я не хочу оказаться среди уволенных, потерявших биологическое бессмертие и проданных в рабство, то поведать о хаосе, накрывшем сектор Хриса и его соседей мне никто не помешает.

Равнина Хриса — место не самое лучшее на Марсе, но и не худшее. Как и почти везде, климат здесь становится мягче с каждым циклом красной планеты вокруг Солнца. Жители называют себя Семьёй или просто Сектором. Наши аналитики оценивают их численность в 85–100 тысяч человек.

Соседи «Семьи» боятся её. Одни, сектор Арабики, где популяция меньше, а высокогорный климат жёстче, заключили с Хрисом союз, чтобы остановить постоянные атаки и сосредоточиться на выживании — кратеры, в которых лежат города Арабики, теряют согревающие их суперпарниковые газы.

Но у других — у жителей Восточного Маринера, численность которых достигала миллиона человек, — обезопасить себя не вышло, несмотря на то, что их сектор — одно из лучших мест на планете. В этом секторе пустыня исчезла, а из растений, высаженных инженерами терраформинга до Катастрофы, сформировались экосистемы тундры и тундростепи.

Маринерцы пытаются сопротивляться, что у них, потерявших почти всю промышленность, технологии и даже термоядерную электростанцию, получается плохо. Не помогает им и политическая раздробленность.

Завоевание не завершается лишь потому, что маринерская аристократия может взорвать дамбы на великой реке каньона Маринер, которую они назвали Новым Иорданом, и сотни тысяч людей без электричества просто задохнутся. Хрису выгоднее «доить» Восточный Маринер столетиями, снимая сливки.

Великий Отец «Семьи», известный также как Дед, уверен, что устроенный им порядок вещей вечен, как и он сам.

Один из наших героев, прямо причастный к драматическим событиям, этот порядок ненавидит. Его зовут Алекс и он очень одинок. Но для нашей героини, Астры, социальное устройство «Семьи» не так уж важно — она с ним почти смирилась, как приняли правила игры все вокруг неё. Зато она хочет любить и быть любимой. Я знаю историю из первых рук — непосредственно отнаших героеви спешу поделиться ею с вами, дорогие читатели.

Дарио Мемекс.Летописец Торговой Лиги.

От автора

Это любовный роман в жанре твердой научной фантастики с богатым лором. То есть, тут не должно быть того, что нарушает известные фундаментальные запреты природы: лазерных мечей как в звездных войнах, полётов быстрее скорости света, нарушения принципа причинности и подобного.

Автор понимает, что некоторые фундаментальные ограничения могут быть обойдены в будущем. Но это может и не случится, или добавятся новые запреты. Все естественно-научные допущения в романе основаны именно на известных нам законах природы. Например, Великое Кольцо построено из высокотемпературных сверхпроводников «комнатной» температуры — мы пока такие не нашли, но нам и неизвестны фундаментальные ограничения, запрещающие их.

В романе так же используются некоторые теории из гуманитарных наук, которые автор не считает уместным указывать сейчас, чтобы не спойлерить сюжет.

Роман, в основном, пишется на фикбуке под тем же названием. В связи с тем, что на Литнете существует цензура связанная с российскими законами. То, что зацензурировано - фразы или абзацы - в этой версии замазано чёрной краской, чтобы не нарушать правила. На Литнете роман обновляется реже

Глава 1

420й цикл по летоисчислению Марса, 15-тое 2-сентября[сноска 1.1] 17:15 (вечер). Астра. за два часа до её встречи с Алексом

Я шла в гости к тётке, шла на очень неприятный разговор, сжимая в руке изготовленную мной подзорную трубу, а в голове всё ещё жил обрывок сна. Он был таким ярким, что даже сейчас, спустя такой долгий, сложный сол[сноска 1.2], заставлял моё сердце трепетать.

Во сне я стояла на вершине холма, окутанная синим сумраком Марсианского рассвета. Рядом был он — тот, без которого я в этих грёзах не мыслила свою жизнь. Я никак не могла вспомнить его лицо, зато не забыла ощущение его любящего взгляда и непривычное чувство безопасности. Как бы я ни силилась, я не могла оживить в памяти ни его голос, ни, что самое ужасное, имя, чтобы проверить по Социальной Сети Сектора его существование. Зато, прекрасно помнила объятия сильных, заботливых рук и обжигающее прикосновение его комбинезона за спиной, защищающее от стужи выпадающей из атмосферы инеем углекислоты.

На небе синел рассвет, и звезды гасли по одной. Однако наш с ним взор притягивали не они, и даже не утренние и вечерние звезды — Земля и Венера, а огромная хвостатая комета, вытянувшаяся вдоль своей орбиты к Солнцу, пока ещё скрытому за горизонтом. Рядом с нами стоял на своей треноге телескоп. И мы спорили, увидим ли мы пиксели «матрицы», посмотрев на комету через него.

Возвращаться в реальность из воспоминаний о грёзах очень не хотелось. Однако не то чтобы у меня был какой-то выбор.

Я знала, что разговор с тёткой не будет приятным, и не хотела её видеть, несмотря на то, что вся остальная моя семья мертва, убита фунджанинами. Убита в тот сол, когда нас с тёткой захватили в рабство, сделали, как говорят в Секторе, ногфлерами.

До нашего порабощения мы жили небольшой общиной Свидетелей Симуляции. Мы были как семья: помогали друг другу во всём. Иронично, что Сектор тоже часто называет себя Семьей с большой буквы, а своего диктатора, Деда, Великим отцом. Так вот, я знаю, что это неправда. Потому что я видела общество, которое куда более похоже на то, что пропаганда Сектора про себя утверждает.

Такие общины, как наша, часто странствуют в серой зоне, между границ секторов. Пытаются выживать и сохранять свою самобытность. Я надеюсь, мы не были последней общиной Свидетелей Симуляции в этой части Марса. С другой стороны, всё, что ни делается, — всё делается по воле Оператора Симуляции. Я думаю, Его план был в том, чтобы мы изменили Сектор изнутри, сделали его настоящей Семьёй, как была у нас, только намного большей. Нас было сорок четыре человека. И номер посёлка, куда нас поселили с Тёткой, сорок второй.

Тётка любит говорить, что если из 44 вычесть обеих нас выживших, будет как раз 42. И считает это знаком свыше.

С другой стороны, из своих книг я знала, что человеческий мозг очень любит находить совпадения в совершенно случайных, не связанных событиях, притягивать их за уши. Думаю, это именно такой случай.

Пока у тётки не очень получалось с агитацией. Из всех жителей посёлка она смогла сделать Просветлённым только шахтёра Дупера. Я думаю, тётка давно поняла, что её агитация не работает, и она решила попробовать новый способ распространять веру: родить, воспитать в Просветлении детей. Точнее, заставить их рожать меня. Она отказывалась даже выслушать о других идеях, как мы бы могли привлечь к себе людей. А я старалась лишний раз даже не думать о тёткиных способах и избегала этих разговоров как могла.

Однако в этот раз избежать разговора с ней было невозможно, как бы я ни хотела этого. Я осмотрелась, чтобы заставить себя принять действительность.

Позади меня, на центральной площади посёлка, подавляя всё вокруг, и доминируя, возвышалась статуя Отцов-Основателей. Силуэты вошедших в историю мужчин чернели на фоне красного Марсианского неба, а длинная тень пролегла на багровом песке почти до самого конца улицы. На ней почти не было видно других людей. Они либо внутри, в жилищах, либо ещё не вернулись в наш 42-й поселок со своей смены, как совсем недавно сюда приехала я. Я подумала, что хорошо, что Дупер так и вкалывает в своей шахте и прибудет в посёлок только на закате. Надеюсь, я с ним сегодня не встречусь! Ведь он совсем не похож на того, кто мне сегодня приснился. Он такой примитивный и тупой! Хорошо, что хотя бы во сне я обнималась и наблюдала комету с тем, с кем хотела быть вместе. Окружающий меня пейзаж пока ещё был погружён в привычную красную, дневную палитру Марса. Однако посёлок уже готовился к своим обычным вечерним ритуалам.

Я шла по узкой улочке, петлявшей, как вход в ловушку. Я проходила мимо ставших такими привычными за последние три года бараков. Не задумываясь о них, обходила знакомые тупики. На плечи давили лямки кислородного баллона. Правую руку оттягивала изготовленная мной в оптической мастерской подзорная труба, а левую тянул вниз вживленный в нее ПИК — персональный имплантированный компьютер. Он изготовлен по примитивным, всё более упрощающимся технологиям Сектора и не отличался ни компактностью, ни малым весом. Всё никак не могла к нему привыкнуть. На душе было еще более тяжело от предстоящего разговора с тёткой. Я устала за рабочий сол, а ведь он для меня пока не закончился — я ещё должна проверить работу оптической стабилизации трубы по ночным зданиям поселка, перед тем как этот заказ военных Сектора будет закрыт. Под ногами скрипел красный марсианский песок — Сектор вымостил камнями только центральную площадь.

Чем ближе я подходила к бараку тётки, тем тяжелее мне было на душе. И тем меньше мне хотелось думать о предстоящем разговоре. Да что там! Хотелось думать о чём-то совсем другом, более возвышенном, романтичном… Как сегодняшний сон. Хотя подумать и спланировать разговор стоило.

Когда я возвращалась домой с работы в Столице, я получила от тётки мыслеграмму, которая звенела пружиной теткиного нетерпения и пахла её болезнью. Хотя я и была зажата со всех сторон набившимися в кабинку канатки ногфлерами, в этот момент я ощутила липкий страх остаться после смерти тётки совсем одной. Однако её нетерпение, переданное мыслеграммой, не предвещало ничего хорошего.

Хотя тётка и не упомянула в тексте сообщения, о чём она хотела поговорить, я догадывалась, что именно ей от меня нужно — она опять будет нудеть о том, что моему телу осталось ещё года три биологической молодости, напоминать о близости моего совершеннолетия.

Во время которого должно произойти кое-что настолько ужасное, что я хочу об этом думать ещё меньше, чем о другой теме предстоящего разговора. Тётка опять будет пытаться выдать меня замуж за нашего единственного с ней в Секторе единоверца — скучного, тупого, лысеющего, рано оскуфевшего от тяжёлой работы шахтёром Дупера.

Нет, он точно не мужчина моей мечты, я заслуживаю совсем другого мужа! Больше всего на свете мне хотелось убрать Дупера из своих официальных женихов, куда его добавила тётка, пользуясь тем, что она моя официальная опекунша, а я всё ещё несовершеннолетняя. Если бы не этот статус шахтёра, по правилам Сектора он бы не смог мне мыслеграммить, и ему было бы запрещено со мной начинать разговор первым, и я могла бы его просто игнорировать, как и других членов его касты. Правила Сектора, конечно, были ужасными, но именно в этой части они не казались такими уж несправедливыми лично ко мне. Это тётка виновата в том, что он мне досаждает.

А ведь можно было бы говорить совсем не о Дупере или о возрождении нашей религиозной общины через брак с ним — я бы очень хотела поделиться с тёткой чувством хорошо сделанной работы, которую держала в руке. А ещё хотела ей пожаловаться на то, через что я каждый сол прохожу в нашей Лабе, особенно на напоминания фунджанинов, что значат продольные полоски на моем фиолетовом костюме. Брр, телесные наказания — это ещё одна тема, о которой совсем не хочу думать! Наверное, мне был нужен кто-то, чтобы выговориться, и тётя подходила для этого как никто больше, ведь она была не только моей единственной родственницей в Секторе, но и сестрой по вере. Кто ещё поймет меня?

Ещё в вагончике канатки меня осенила идея, как убедить тётку, что есть и другой путь добиться увеличения численности представителей нашей общины в Секторе — рожать детей от унылого Дупера вовсе для этого необязательно: я крепко держала эту идею в правой руке. Брутальная, большая, тяжёлая, выкрашенная в красно-чёрный военный камуфляж, подзорная труба казалась неуместной в этом месте и тем более в моей маленькой ладони. Тут и там я ловила удивленные взгляды редких прохожих, бросаемые на неё и меня.

Над каждым ногфлером дополненная реальность, или, как её часто сокращённо называют, AR, выводила личный номер и различные иконки, среди которых превалировала иконка неквалифицированных ногфлеров, принадлежащих этой улице. Это результат работы связки примитивного, но функционального нейрочипа Сектора и ПИКа, имплантированного мне в руку. Впрочем, касты ногфлеров были понятны и по цвету комбинезонов наблюдавших за моим возвращением: почти все они были мужского, коричнево-полосатого, и женского, жёлто-полосатого цветов.

Глава 2

15-тое 2-сентября, 05:45 (раннее утро). Столица, казарма второго отряда бастардов. Алекс. Около четырнадцати часов до его встречи с Астрой.

Внутренние часы Алекса никогда его не подводили. Он проснулся в то же время, с точностью до секунд, что и всегда. Каждое утро солдата отличалось только воспоминаниями о прошедшей ночи. Сегодня он вернулся из мира снов, плохо помня что именно он в них видел. Кажется, что-то сентиментальное. Вроде бы это была опять мама, и она что-то ему говорила. Но так ли это важно, что именно она говорила во сне? Важно было совсем другое, то, что ненависть к нему всегда приходила по утрам. И помогала держаться, не забывать о своей цели весь следующий день.

«Никогда не теряй себя», Алекс повторил слова мамы, опуская ноги на тёплый, керамический пол каюты, подогреваемый скрытыми под ним трубами с горячей водой, тянущимися аж от самого термоядерного реактора, расположенного в другом дистрикте Столицы. В обществе Сектора забыть о том, кто ты такой и зачем живёшь, превратится в винтик жестокой системы было самой простой дорогой. Все, кого он знал, просто делали то, что Семья от них требует. И не видели в жестокости, ненормальности мира никакой проблемы. Больше всего Алекс боялся раствориться в текучке, стать одним из них. Поэтому, он завёл себе привычку каждый день напоминать самому себе правду.

Алекс методично проверял системы защиты своей каюты. Как условный аристократ, он имел в Секторе право на приватность. Однако меры предосторожности никогда не бывали лишними. Датчики движения, микрофоны, камеры — всё должно быть отключено.

Алекс сел за столик, на котором стояла простая, металлическая рамка. Кончики пальцев касались холодного металла, и шершавой бумажки в её центре. Но в AR, нарисованной нейрочипом, не было ни бумажки, ни напечатанного на ней QR-кода. В рамке циклически проигрывался голографический видеоархив с его мамой. Но иногда цикл проигрывания нарушался. Внутренние часы никогда не подводили условного аристократа, поэтому он и просыпался каждый сол именно в это время, чтобы не пропустить самые важные кадры, которые он не мог позволить себе забыть. Только в эти часы защищённое хранилище, которое Алекс сделал в секрете от фунджанинов сектора, отдавало рамке ссылку на зашифрованные файлы. Файлы могли проигрываться только в этой рамке, каюте, и именно в это время — всё это наш герой использовал в качестве ключа для расшифровки.

На первой голограмме молодая женщина держала на коленях маленького Алекса. Она демонстративно отвергала привилегии наложницы. Вместо оказанной ей чести носить одежду аристократок, белый либо синий комбинезон с красивым принтом-голографической фотографией и узорами, на ней была одежда женщин-врачей из древних земных сериалов XX-го и XXI-го веков: белый халат поверх чёрного платья-футляра. Её тёмные волосы уложены в сложную вечернюю прическу, бессмысленную роскошь в мире кислородных масок. Такое можно увидеть, разве что, в Торговой Лиге, в чудом сохранившемся до сегодняшних дней Люмосе — многокилометровом городе, состоящем из множества соединённых друг с другом куполов под прозрачными крышами. Уже в первый раз, когда мама ему рассказала о столице Торговой Лиги, он решил, что однажды станет в Семье главным, купит у Торговой Лиги специалистов, и построит тут такой же.

Карие глаза мамы смотрели в камеру с вызовом, а на её губах играла лёгкая улыбка. Одной рукой, с импланированным ПИКом, она придерживала Алекса. Другой же, на которой был заметен шрам от неудачной попытки суицида, перелистывала гербарий лекарственных растений, из тех, что выращивали в госпитале для лекарств. Только спустя годы после её смерти Алекс понял, что она начала собирать коллекцию ядов уже в этот момент. Разумеется, мама знала, что голограмму увидят фунджанины, и, особенно, отец Алекса и… Её регулярный насильник. Знала, и её это совсем, в этот момент не тревожило, как бы это ни взбесило потом отца Алекса.

Она нашла ещё один способ сопротивляться — отложив гербарий, рабыня-врач из Торговой Лиги запела колыбельную на древнем земном языке — он так и не смог узнать, на каком именно, как ни пытался потом выяснить.

На голограмме маленький Алекс тянулся к её лицу, завороженный мелодией. А она целовала его пальчики, не прерывая песни. Её голос был особенным — глубокий, с какой-то бархатной хрипотцой. Такой голос, которым хорошо петь не только колыбельные, но и… Отдавать приказы в операционной.

Однажды, мама рассказала Алексу, что до Сингулярной катастрофы, люди говорили на сотнях других языков. И о том, что колонисты Сектора Хриса иммигрировали на Марс из Восточной Европы, а их языки оказали влиение на формирование официального языка Семьи — англокитайского пинджина — стихийно возникшего языка из двух других, английского и китайского. Языках захватчиков. Это было запретное знание. Мама говорила, что такой информации у Алекса теперь слишком много, что это опасно, так что она унесла тайну языка колыбельной с собой в могилу. Всё, что у Алекса осталось, только эта мелодия. И образ непокорной, гордой мамы на голограмме.

Вторая голограмма была записана мамой в сол её смерти. На её лице красовался плохо закрашенный макияжем синяк, который, видимо, оставил его отец. А сама она сидела в ординаторской в больнице Сектора, на этот раз одетая по стандартам, положенным в Семье для аристократок, к которым маму условно причислили, когда она случайно забеременела Алексом после её ритуального изнасилования отцом Алекса в День Первой Ночи. Она должна была быть рада изменению своего статуса в Секторе — стала из ногфлерки наложницей фунджанина. Другого социального лифта для таких, как она, в Семье не предусматривалось. Ногфлерки Сектора слишком привыкли к идее постоянного физического насилия, поэтому некоторые из них вполне были бы довольны таким способом стать из рабыни условной аристократкой, и могли смириться с разовым сексуальным насилием. Наверняка, большинство из них потом нашло бы общий язык с его отцом. Но не мама Алекса.

— Когда ты увидешь эту запись, твой отец будет уже мёртв, — говорила печальным, но твёрдым голосом она, -. И я тоже — не хочу давать им возможность устроить показательное судилище. Прости, что оставляю тебя. Но я больше не могу. Они заставляют меня выбирать из ногфлеров будущих кандидатов для опускания, кто менее ценен, и кто больше проживёт как шахтёр или на вредном промышленном производстве. А из опущенных выбирать тех, у кого пора, пока они ещё не умерли, забирать сохранившиеся органы для пересадки аристократам или продажи Лиге. Я ухожу, отравив твоего отца, себя, и разморозив криохранилище с изъятыми органами. Они не получат ничего. Пожалуйста, запомни: самое главное, не сломаться, не потерять себя. Меня Семья так и не сломала. Верю, сын, что он не сломает и тебя!

В этот момент она встала, и Алекс заметил принт, на который сперва, когда ему позволили попрощаться с мамой, не обратил внимание: рисунок синего марсианского рассвета над горами.

У Алекса ушёл не один год на то, чтобы догадаться, что в этом изображении может быть что-то скрыто. Он часто пересматривал свои воспоминания её похорон — нейрочип записал видеопоток с глаз убитого горем мальчишки. И будущий революционер сохранил эту запись, часто пересматривая и тогда ещё не понимая, почему он остался и без отца, которого ненавидел за то, что он делает с мамой, и без матери.

Мама, заметив способности Алекса к математике, приносила ему учебники по ней, которые в Секторе были разрешены, но ими уже не одно столетие почти никто не интересовался, кроме, разве что, покупных ногфлеров-специалистов.

Однажды, Алекс догадался поискать закономерности в линиях гор, лучах солнца и цветовых кодах синего градиента рассвета. И нашёл ссылку на тщательно спрятанный архив с учебным курсом по хакингу и шифрованию информации. Это была ещё одна тайна его мамы — было совершенно не понятно, где она сумела найти такие файлы. При этом, очевидно, будучи врачом, не разбираясь в этой теме.

Последняя голограмма была старым снимком в Социальной Сети Сектора, который увидели все его жители, прежде чем фунджанины её удалили: ещё бы, скандал, фотография отравившей себя, мёртвой наложницы, убившей собственного господина-фунджанина. Родители Алекса были найдены в купальне, воду которой его мама и отравила. На вешалке, на стене аккуратно висели красно-чёрный камуфляж отца, и тот самый комбинезон мамы с зашифрованным принтом.

Мама казалась не мертвой, а спящей, будто её сморила горячая вода. Она была погружена в воду с пеной по шею. Отец же, которого Алексу было совершенно не жалко, плавал в воде спиной к верху. На спине виднелись шрамы от ранений, которые он получил за свои более чем триста циклов жизни. Алекс подумал, что, возможно, далеко не все эти шрамы изначально были настолько заметными. Он знал, что его отец при своей жизни, как и все другие фунджанины, не гнушался пластических операций, которые условным аристократам были запрещены. Как и лекарства от старения.

Алекс сжал кулаки. Его ногти привычно вдавились в ладони, оставляя следы от боли, ненависти, и, наконец, невыносимого одиночества — ощущения, что он не может никому доверять. Что было необычно сегодня, так это то, что, кажется, он вспомнил — ему снилась вовсе не мама. Во сне он видел девушку, которая была совсем не похожа на местных женщин в секторе. И… Она была его соратницей, поддерживала во всех его планах и начинаниях. Ощущение от воспоминания было очень необычным. Алекс озадачился. Однако, демон казармы не дал Алексу задуматься на эту тему, выведя перед глазами сообщение:

Глава 3

15-тое 2-сентября, 7:45. Где-то в небе над Столицей. Алекс. За двенадцать с половиной часов до встречи с Астрой.

Мерный гул моторов смешивался с мягким шорохом вращающихся винтов, создавая успокаивающую, почти гипнотическую вибрацию. Корпус воздушного судна пел под напором ветра. Алекс сидел в кресле. Рваные облака, которые которые проносились над Столицей, двигаясь со стороны влажного, Великого каньона на север, мешали наслаждаться полётом, отвлекали. Влажный сезон заканчивался.

Алекс поднял руку, и ПИК, почувствовав жест, негромко щёлкнул сервоприводами.

В реальности, на тыльную сторону ладони упала тонкая линия красного света, быстро заскользила вниз-вверх, прорисовывая на его коже лазером квадратный QR-код. Но зрение Алекса его не видело. Вместо этого взгляд нашего героя смотрел на погодный виджет[сноска 3.1] в AR. И... Он показал, что сегодня будет дождь. Нужно успеть слетать в Арсенал, и потом до Административного здания до того, как погода окончательно испортится.

Дирижабль постепенно поднимался, достигая максимальной высоты, границы приземистого слоя гексафторида серы, чтобы оседлать попутный ветер. Внизу, в иллюминаторе, проплывали игрушечные коробки девятого, фабричного дистрикта, где и находилась казарма Второго отряда бастардов.

Полёт ускорился, что показали индикаторы в AR, добавленные уже забытым программистом в его прошивку[сноска 3.2] сотни циклов назад. В другой ситуации, высота скрадывала бы необычно большую скорость. Но сегодня проносившиеся не так далеко внизу облака, двигающиеся в своём потоке воздуха противоположном направлении, её визуально даже добавляли. Алекс, подумал, что это хорошо, что он прибудет в Арсенал раньше запланированного времени. С другой стороны, он досадовал, что опять предстоят разборки с бухгалтерией, написание большого числа отсчётов, без которых ему не вернут только что потраченные сто фунджаниновских трудосолов за полёт.

Вдалеке показалась приближающаяся нитка Великого кольца, тянущаяся вверх и вниз бесконечно, до самого горизонта, раздвинутого высотой полёта необычно далеко во все стороны. Чуть в стороне от курса дирижабля, к нитке Великого Кольца, прицепился гигантский прямоугольник с красными, горящими зловещим цветом даже на фоне привычных красных оттенков Марса радиаторами. Это термоядерный реактор, сердце равнины Хриса, источник жизни всех людей в Секторе, необходимое и достаточное условие для рентабельности натурального, замкнутого на себя хозяйства, как во времена древнего, земного феодализма. Промышленный дистрикт кончился, ознаменовав близкое завершение полёта. Чуть в стороне проплывал амфитеатр, напоминая о жестоких развлечениях с гладиаторами Деда и его приспешников.

«Однажды я свергну Деда и больше никто не будет сражаться в Секторе насмерть, на потеху фунджанинам. А чтобы они проглотили такие реформы, отменю участие Семьи в панмарсианских играх. Все люди хотят жить. И ногфлеры и кадеты. Никаких больше лишних смертей» — горячился Алекс, уверенный в том, что простые решения сложных проблем обязательно сработают.

15-тое 2-сентября, вечер, Астра. За полтора часа до встречи с Алексом.

Я стою в шлюзовой камере барака, прислушиваясь к нарастающему гудению воздушных насосов. Замкнутое пространство с потускневшими металлическими стенками, покрытыми наслоениями старых сварочных швов и заплаток, отражает моё внутреннее состояние – такое же потрёпанное и собранное из несочетающихся мечтаний и представлений.

Лязг запирающихся механизмов заставляет меня вздрогнуть. Над головой включается и мигает единственная лампа – её тусклый, умирающий свет дрожит и пульсирует. Гексафторид серы, медленно просачивающийся сквозь микротрещины, распадался на химически активные компоненты, соприкасаясь с её нитью накаливания и постепенно разрушая её внутреннюю структуру.

По щекам всё ещё катятся слёзы, горячие и злые. Но ПИК уже впрыснул в мою кровь коктейль успокоительных. Я рыдаю навзрыд, позволяя себе эту короткую вспышку свободы, хотя бесстрастный алгоритм уже решил, что с меня хватит – фунджанины запрещают своим ногфлерам проявление сильных эмоций.

В этот момент лампа над головой вспыхивает ярче, шипит и с тихим хлопком гаснет. Я осталась в полной темноте, ощущая, как дрожат стены шлюза от работы компрессоров. Странно, но это совпало с моим внутренним состоянием – ярость и обида тоже вспыхнули, зашипели препаратами в крови и... отключились. Осталась пустота, глухая и тёмная.

Под ногами по-прежнему скрипел принесённый другими посетителями шлюза красный песок. В темноте стал ярче свет индикаторов перед моими глазами – виртуальные столбики, показывающие изменение состава атмосферы. Я машинально сглотнула, когда перепад давления отозвался дискомфортом в ушах.

"Как странно", – подумала я, – "и лампа перегорела, и чувства". Ни разочарования, ни боли – просто констатация факта. Химия ПИКа работала идеально. Но где-то глубоко, куда не дотягивались щупальца успокоительных, теплилась решимость. Я обязательно поднимусь на холм. Обязательно увижу Землю. И пиксели. Сегодня.

Шлюз наполнился шипением воздуха – последний этап перед выходом. В полной темноте я ждала, когда откроется дверь навстречу вечернему свету и моему, возможно, главному в жизни приключению.

Пока демон барака завершал процедуру шлюзования, я опять подумала о странных загадках названия Сингулярной Катастрофы. Почему легенды так называемой "Семьи" так противоречат версии нашей общины?

Наименее бредовой, на мой взгляд, легендой Сектора была версия, что Отцы-основатели прервали терраформирование намеренно, чтобы люди на Марсе не стали слишком изнеженными. В принципе, она не противоречила Великому Извинению, но всё равно была странной на мой взгляд чужачки.

Мы верили, что в названии Сингулярной Катастрофы речь о том, значение чего никто из нас не знал: о сингулярном разложении матриц в линейной алгебре для вычисления кода «матрицы» же, но представляющей собой наш мир, симулируемый на суперкомпьютере Оператором Симуляции. Когда я стала изучать оптику, я попутно изучила линейную алгебру. Найдя в древних учебниках упоминания сингулярного разложения матриц, я испытала настоящий религиозный катарсис!

Думаю, что когда увижу пиксели, испытаю его ещё раз. Вряд ли программное обеспечение ПИКа умеет гасить такие эмоции. Так что, я предвкушала ещё один момент свободы.

Отец очень хвалил меня за то, что я нашла в учебниках сингулярное разложение без каких-то подсказок сама. Согласно нашей версии, Оператор Симуляции, программируя наш мир, слишком много работал, и устал. После чего сделал ошибку в сингулярном разложении, и весь мир за пределами Марса исчез, превратившись в пиксели. Тогда Оператор и написал своё Великое Извинение, адресовав его нам, своим просветлённым.

Дверь шлюза открылась с тихим шипением, и я вышла на улицу. Вечернее солнце пока ещё не посинело, и привычно окрашивало ржавые бочки-жилища в густой багрянец. Я оглянулась на барак, в котором осталась единственная живая родственница. Тётка со своими постылыми желаниями лезть в мою жизнь, но всё же – моя тётка. Обидные слова Машки и категоричность тётки всё ещё довлели надо мной, но предвкушение увидеть, наконец, пиксели своими глазами пересиливали горечь.

"Я им докажу", – произнесла одними губами я, крепче сжимая подзорную трубу. Мне не терпелось перейти от слов к делу, подняться на холм и, наконец, увидеть то, что обязательно изменит жизнь посёлка, а может быть и всего Сектора.

Иду по улочке, огибая другие ржавые бочки-жилища. Навстречу движутся усталые ногфлеры в полосатых комбинезонах. Знакомые кивают мне, а незнакомые с любопытством разглядывают мою военную трубу. Полоски на их одежде заставляют меня вздрогнуть – напоминание о том, что ждёт нерадивых работников. Шрамы на моей спине молчаливо подтверждают реальность угрозы. Маска с мутным стеклом, которую мне вручила тётка, неприятно трётся о них. Внутри маски спрятана записка тётки с обескураживающим планом избежать Права Первой Ночи. Если кто-то увидит эту записку, тётку ждёт смертная казнь. Я решила выкинуть записку по-дальше от посёлка – на холме.

Неодобрение тётки, насмешки Машки, страшный компромат на родственницу – всё давило на плечи тяжелее кислородного баллона.

На площади выхожу к резервуару с водой. Обычно он закрыт крышкой, чтобы избежать испарения в сухой атмосфере Марса. Но сегодня он наоборот открыт, потому что дождь разъел краны, и её снял кто-то из ногфлеров, ответственных за водоснабжение.

Я заглянула в резервуар. В тёмной воде отразилось моё лицо – большие глаза, полные сомнений, тонкие губы, сжатые от решимости. Я отодвинулась. Когда вода успокоилась от моего дыхания, я увидела в ней девушку в фиолетово-полосатом комбезе с подзорной трубой в руках. Странно думать, что этому телу осталось всего три года молодости. Узкая талия, широкие бёдра, высокая грудь – я действительно была красива.

За свои внешние данные я должна благодарить своих угнетателей — у меня новое, искусственно выращенное тело, куда роботизированный хирург Торговой Лиги, оставшийся с досингулярных времён, пересадил мой мозг, с такими нужными для Фунджанинов знаниями в оптике.

Конечно, они могли бы давать мне препараты от старения, которые принимают сами, чтобы моё тело, жертва технологического регресса, не развалилось так быстро. Могли бы, но не будут: только знатным членам "Семьи" разрешены такие препараты и пластические операции. Но это не то, за что я должна ненавидеть фунджанинов: ведь если бы не это тело, я бы уже была мертва.

Мою внешность портил, разве что, имплантированный в руку, массивный компьютер-ПИК. До того, как меня захватили в рабство, у меня был старый, досингулярный нейрочип, изготовленный на Земле до Катастрофы. В нём у меня и был архив учебников.

Я подняла левую руку, пробуждая свой ПИК. Я посмотрела на компьютер, который, на мой взгляд, портил то, как она выглядит, совсем не сочетаясь с моими тонкими пальцами своим брутальным видом со своим металлическим корпусом с отверстиями под вентиляторы и торчащим объективом проектора, добавленным чтобы отображать QR-коды. Мой старый нейрочип, который вырезали и продали Торговой Лиге, чтобы оплатить операцию по пересадке моего мозга, был достаточно мощным компьютером сам по себе, и не требовал внешней вычислительной поддержки.

Уже привычным движением, я поднесла руку к глазам. От запястья донеслось знакомое тихое жужжание, похожее на звуки, издаваемые насекомыми в видеороликах с Земли. На коже запястья возникла красная паутина. Мыслимым усилием я отключила погодный виджет, не дав нейрочипу распознать и скрыть в моём поле зрения QR код - вместо этого, мне захотелось рассмотреть ПИК.

Механический проектор еле слышно щёлкал и скрипел, заставляя тонкий лазерный луч метаться туда-сюда, от чего красное изображение слегка мерцало. Я уже давно перестала удивляться этой странной технологии.

Сектор не мог позволить себе более изящные решения, и поэтому нам приходилось мириться с техникой, которая казалась мне поначалу странной и даже немного жуткой.

Сектор разучился делать LCD экраны, поэтому перешёл на проекторы и экраны на электронно-лучевых трубках. Но последние не смогли бы влезть в ПИК, и их почти не используют.

Впрочем, QR-код появился отчётливо, хоть и ненадолго: я слегка отвела руку, и паутина мгновенно исчезла, оставив после себя лишь чуть заметный след на сетчатке глаза, исчезнувший через мгновение. Скрытый внутри ПИКа диск со сканирующим зеркалом зашумел ещё раз, возвращаясь в исходное положение, и замолчал, ожидая следующей команды.

Ладно. Это не так уж и важно. В конце концов, ПИКи в Секторе почти у каждого человека. Даже у аристократок.

Повертевшись перед тёмным зеркалом воды, я подумала, что не всё так плохо в моей жизни. По крайней мере, у меня есть хоть какие-то перспективы найти любимого парня, ведь, в отличие от полной аристократки, у меня не было возможности скрыть и тем более исправить недостатки внешности. Надеюсь, моя красота поможет мне найти любимого, и этим любимым будет не Дупер.

Тем не менее, у меня оставалось не так много времени. Мне кажется, его совсем мало, чтобы по-настоящему пожить. Я считаю, моя жизнь должна гореть ярко и быстро, как подожжённая в атмосфере Марса струя фтора[сноска 3.3] , вырывающаяся из реактивного двигателя. Именно поэтому, отбросив последние сомнения и страх наказания, я пойду на холм посмотреть на древнюю прародину человечества - на Землю. И увижу вместо неё пиксели.

Наверное, раньше люди задумывались о смысле жизни только перед смертью, имея в запасе много десятилетий. А я думала об этом каждый сол. В воде колыхнулось моё отражение, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Сейчас, когда ПИК прекратил мою истерику, я испытывала странную лёгкость и решимость. Как будто с быстросохнувшими в атмосфере Марса слезами, у меня пропал и камень на душе. Завтра я могу получить наказание за свою выходку с побегом на холм, но сегодня... сегодня была только я, труба и звёзды.

Я отвернулась от резервуара, крепче сжимая подзорную трубу. Ещё более брутальная, чем ПИК, большая, тяжёлая, выкрашенная в красно-чёрный военный камуфляж, она казалась неуместной в моей маленькой ладони. Но эта труба была моим пропуском к тайнам, которые я так жаждала раскрыть.

Мимо станции канатной дороги я почти бежала, надеясь успеть уйти прочь до того, как шахтёры выйдут на тропинку к посёлку. ПИК автоматически увеличил подачу кислорода из заплечного баллона, и моё дыхание стало более шумным в дешёвой маске ногфлера. Станция, на которую сейчас прибывала кабинка, вырастала в поле зрения, перекрывая холм, который, в свою очередь, закрывал вид на запад.

Перед глазами неожиданно появляется красный программный барьер. Как я могла о нём забыть? Я пытаюсь сделать шаг, но мои мышцы меня больше не слушаются, а перед глазами появляется надпись: