Система: Месть бывшему, Протокол Star

Пролог. Цена его «нимба»

В маленькой съемной квартирке на окраине Западного Голливуда пахло дешевым освежителем воздуха «Морской бриз» и подгоревшим мясом. Этот запах въелся в стены, в потертый ковролин, в мои волосы — запах бедности, которую мы с Кириллом пытались закрасить яркими мечтами о великом будущем.

Я в очередной раз проверила духовку. Стейки, на которые ушла моя недельная выручка из дайнера, уже доходили. Бутылка вина — не «Шато Марго», конечно, но и не уксус из супермаркета за пять долларов — стояла в центре стола, запотевшая и торжественная. Я поправила скатерть, разглаживая несуществующую складку. Руки предательски дрожали.

Сегодня. Все должно решиться сегодня.

Я бросила взгляд на экран ноутбука, который светился в полумраке кухни, как единственный маяк в моей жизни. Открытый файл с текстом песни. «Тень Ангела». Последний трек для его дебютного альбома. Я переписала припев уже четыре раза, пока Кирилл был на встрече с представителями лейбла «Platinum Sound». Мне казалось, что строчка «Я отдам тебе крылья, чтобы ты мог летать» звучит слишком пафосно, но Кирилл всегда говорил, что американская публика любит пафос. Они любят драму. Они любят страдать под красивые аккорды.

— Ты гений, Аня, — шептала я сама себе, закрывая крышку ноутбука. — Просто теневой гений.

Я подошла к зеркалу в прихожей и критически осмотрела свое отражение. Из стекла на меня смотрела уставшая девушка двадцати четырех лет, которая выглядела на все тридцать. Тусклые русые волосы, собранные в небрежный пучок, чтобы не мешали мыть посуду в кафе. Бледная кожа с серым оттенком — результат недосыпа и питания лапшой быстрого приготовления. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже слой дешевого консилера. Платье, которое я купила на распродаже три года назад, еще в России, предательски подчеркивало все недостатки. Я потолстела. Сильно потолстела.

— Ничего, — сказала я своему отражению, пытаясь улыбнуться. — Когда Кирилл подпишет контракт, все изменится. Мы снимем нормальное жилье. Я схожу к косметологу и запишусь в спортзал. Я наконец-то высплюсь. Мы ведь команда. Мы — одно целое.

Я включила телевизор, висевший на кронштейне. Канал светских новостей «LA Buzz» как раз транслировал репортаж с красной дорожки музыкальной премии, где Кирилл был приглашенным гостем. Мое сердце пропустило удар.

На экране, в окружении вспышек фотокамер, стоял он. Крис Энджел. Мой Кирилл.

Боже, как он был красив. Белоснежный костюм, расстегнутая на две пуговицы рубашка, открывающая загорелую грудь, небрежно уложенные светлые волосы. Он сиял. Он выглядел так, словно родился с золотой ложкой во рту, словно никогда не спал на надувном матрасе в клоповнике в Северном Голливуде.

Журналистка, яркая брюнетка с микрофоном, буквально висела на нем. — Крис! Крис! Ваш сингл «Одиночество» разрывает чарты Billboard! Откуда столько боли в вашем голосе? Кто разбил вам сердце?

Кирилл улыбнулся той самой улыбкой — грустной, загадочной, отработанной перед зеркалом в нашей ванной. Я знала каждую его мимическую морщинку.— Музыка — это моя единственная возлюбленная, — ответил он своим бархатным баритоном, глядя прямо в камеру. — Я одинок. Мое сердце закрыто на замок. Может быть, поэтому мои песни так трогают души? Я пою о том, чего у меня нет. О любви.

Меня словно ударили под дых.

«Я одинок».

Я знала, что это правила игры. Знала, что лейбл требует имиджа «загадочного холостяка», чтобы фанатки могли фантазировать о нем перед сном. Кирилл объяснял мне это сотню раз: «Ань, потерпи. Это бизнес. Как только я стану топом, мы объявим о нас. Мы станем как Тейлор Свифт и Трэвис Келси. Потерпи, малыш».

Я терпела. Я терпела, когда он просил не выходить с ним из дома днем. Терпела, когда он прятал наши совместные фото. Терпела, когда он представлял меня своим продюсерам как «ассистентку» или «просто знакомую из России».

Но сейчас, глядя в его холодные голубые глаза на экране, я почувствовала липкий страх. Он говорил это слишком... искренне. Слишком легко он стирал меня из своей жизни перед миллионами зрителей.

— Это просто роль, Аня, — прошептала я, выключая телевизор. Пальцы дрожали так, что пульт выпал из рук и с грохотом ударился об пол. — Он делает это ради нас. Ради нашего будущего.

Я вернулась на кухню. Стейки остывали. Часы показывали девять вечера. Встреча должна была закончиться два часа назад.

Почему он не звонит?

Я тяжело опустилась за накрытый стол, зябко обхватив себя за плечи. Взгляд невольно упал на собственные ладони. Когда-то нежная, по-весеннему свежая кожа теперь была сухой и потрескавшейся от дешевых чистящих средств, а коротко остриженные ногти давно забыли о лаке. Вчера я отпахала двойную смену, выдраивая полы в чужом особняке на Беверли-Хиллз, чтобы наскрести на аренду. Ведь восходящей Звезде не по статусу жить в трущобах. Даже если в нашей «шикарной» квартире он теперь почти не появляется.

Я вспомнила руки той журналистки на экране — ухоженные, с идеальным маникюром, унизанные кольцами. Кирилл любил красивые руки. Он всегда морщился, когда я касалась его: «Ань, ну намажь кремом, ты царапаешься».

Внезапно с улицы донесся шум мотора. Не рычание нашего старого «Форда», который заводился через раз, а мягкое, мощное шуршание дорогих шин. Я подбежала к окну, отодвинув жалюзи.

К нашему подъезду, сверкая черным лаком в свете фонарей, подъехал лимузин. Настоящий, длинный лимузин с тонированными стеклами.

Сердце забилось где-то в горле. Неужели?.. Неужели подписали?!

Задняя дверь открылась. Из машины вышел Кирилл. Даже отсюда, с третьего этажа, я видела, что он был не один. С водительского сиденья вышел коренастый мужчина в деловом костюме — явно не таксист, скорее телохранитель или юрист. Следом за Кириллом из машины выбрался еще один человек — высокий, в очках, с кожаным портфелем.

Они не смеялись. Не открывали шампанское. Их движения были резкими, деловыми.

Глава 1. Цена твоей любви

Лос-Анджелес только в кино выглядит городом вечного лета. Ночью, под проливным октябрьским дождем, он превращается в бетонную мясорубку, перемалывающую тех, кому некуда пойти.

Я брела по темным улицам, не чувствуя ног. Вода хлюпала в промокших насквозь балетках, тонкое платье прилипло к ледяной коже, превратившись в мокрый саван. Меня трясло. То ли от дикого, пробирающего до костей холода, то ли от пережитого шока, то ли от звериного голода — последний раз я ела вчера утром, доедая пустую овсянку, чтобы вечером купить Кириллу… то есть Крису… те чертовы стейки.

Вывеска муниципального приюта для бездомных на Шестой улице мигала перегоревшей неоновой буквой. Я потянула на себя тяжелую металлическую дверь и шагнула внутрь.

В нос мгновенно ударил тяжелый, спертый запах: смесь немытых тел, мокрой шерсти, застарелого перегара и гниющего отчаяния. В тускло освещенном холле прямо на полу, подстелив газеты и картонки, спали люди. Дежурная за бронированным стеклом — полная женщина с серым, уставшим лицом — даже не дослушала меня.

— Мест нет, милочка, — равнодушно бросила она, не отрываясь от кроссворда. — Даже на стульях в коридоре. Приходи завтра к пяти вечера.

Я попятилась. Дверь захлопнулась, отрезая меня от единственного теплого пятачка в этом районе. Я снова оказалась на улице. Одна.

Паника, липкая и удушающая, начала сжимать горло. Я умру здесь. Просто замерзну в подворотне от переохлаждения, и завтра копы найдут скрюченное тело безымянной нелегалки без документов. Крис даже не узнает об этом. А если узнает — брезгливо поморщится и вызовет клининг, чтобы они отмыли его совесть так же, как отмывали нашу квартиру от моих следов.

Моя рука рефлекторно потянулась к груди, ища утешения. Замерзшие, непослушные пальцы нащупали под мокрой тканью платья тонкую цепочку.

Сердце екнуло. Кулон!

Два года назад, когда я написала текст для песни «Осколки», которая принесла Кириллу первый серьезный контракт с инди-лейблом, он устроил сюрприз. Он пришел в нашу тогда еще крошечную студию с бутылкой шампанского и торжественно надел мне на шею эту подвеску. Белое золото и небольшой, но сверкающий бриллиант.

«Я потратил на него почти весь гонорар, Анечка, — шептал он тогда, целуя меня в макушку. — Настоящий бриллиант для моей настоящей драгоценности. Это символ того, что мы вырвемся».

Я никогда его не снимала. Я прятала его под униформой, когда драила чужие унитазы, чтобы едкая химия не испортила металл. Я держалась за него каждый раз, когда мне было страшно.

Я судорожно сдернула цепочку через голову. Золото тускло блеснуло в свете уличного фонаря. Это мой билет на спасение. Я сдам его. Сниму дешевую комнату в мотеле, куплю горячей еды.

В трех кварталах от приюта я заметила яркую желтую вывеску: «CASH FOR GOLD. 24/7».

Колокольчик на двери звякнул, возвещая о моем приходе. Внутри пахло пылью, оружейной смазкой и дешевым кофе. За пуленепробиваемым стеклом сидел тучный лысеющий мужчина в очках. На его груди криво висел бейдж с именем «Boris». Наш. Бывший соотечественник. Он сразу безошибочно считал во мне землячку: по затравленному взгляду, по позе, по полному отсутствию американской самоуверенности.

— Мне нужно сдать это, — мой голос дрожал, когда я просунула цепочку в узкое окошко лотка. — Это белое золото. И бриллиант. Пожалуйста, дайте за него хорошую цену. Мне очень нужны деньги.

Борис хмыкнул. Он двумя толстыми пальцами взял мою единственную святыню, поднес ее к лампе дневного света и вставил в глаз ювелирную лупу. Прошло ровно три секунды.

Он выплюнул лупу на ладонь и посмотрел на меня с циничной, издевательской жалостью.

— Девушка, ты надо мной издеваешься? — его голос был скрипучим, с тяжелым русским акцентом. — Что? — я непонимающе заморгала. Вода капала с моих волос прямо на грязный линолеум. — Это настоящий бриллиант. Мой парень отдал за него все сбережения…

Оценщик рассмеялся. Это был смех человека, который видел на своем веку тысячи таких обманутых, наивных идиоток. Он взял со стола металлический напильник и с мерзким скрежетом чиркнул по задней стороне кулона.

— Смотри сюда, — он пододвинул украшение обратно к стеклу. Там, где он содрал верхнее блестящее покрытие, проступил грязно-желтый, дешевый металл. — Это латунь с родиевым напылением. А твой «бриллиант» — это фианит. Дешевая стекляшка с Алиэкспресса. Цена этой побрякушке в базарный день — три бакса. Я могу дать тебе триста рублей по курсу, как за металлолом. И то, только потому, что мне жаль твои промокшие туфли.

Мир вокруг меня перестал вращаться.

Звук дождя за окном стих. Я слышала только громкий треск, с которым прямо сейчас рушились последние, самые прочные несущие стены моей реальности.

«Потратил почти весь гонорар…»

В тот месяц, когда он подарил мне эту цепь, нам нечем было платить за жилье. Я две недели ела пустую гречку и втайне сдала в ломбард свои единственные золотые серьги, мамин подарок на выпускной, чтобы оплатить Кириллу аренду хорошей студии. А он… он пришел окрыленный, в новых лимитированных кроссовках, и надел мне на шею кусок латуни за три доллара.

Он не просто предал меня сегодня с контрактом. Он лгал мне всегда. С самого первого дня. Он экономил на мне даже тогда, когда «дарил» свою любовь. Наша любовь не стоила пяти миллионов долларов. Она стоила три доллара на китайском сайте.

— Эй, милочка? Будешь забирать свои три бакса? — окликнул меня Борис.

— Нет, — прошептала я мертвым голосом.

Я просунула руку в лоток, забрала эту фальшивку, сжала её в кулаке так сильно, что острые края стекляшки впились в ладонь, и выбежала под дождь.

Я бежала, пока не кончилось дыхание. Споткнулась о бордюр и рухнула на мокрый асфальт, в кровь ободрав колени. И только тут меня прорвало. Я сидела в луже на обочине и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Я рыдала не от того, что мне негде спать. Я рыдала от обжигающего, невыносимого стыда. Как я могла быть такой слепой? Такой удобной, жалкой, всепрощающей подстилкой?!

Глава 2. Убить Аню

Утро встретило меня тошнотворным букетом ароматов: запахом застарелого сигаретного дыма, въевшегося в самые обои, и резкой вонью дешевого чистящего средства с ароматом химического лимона, которым безуспешно пытались замаскировать плесень.

Я с трудом разлепила сухие веки, тупо уставившись на пожелтевший, в подозрительных потеках потолок мотеля на самой грязной окраине Инглвуда. За эту убогую комнату с продавленным до пружин матрасом и раздражающе мигающей неоновой вывеской за окном, отбрасывающей на стены кроваво-красные блики, я отдала сто двадцать долларов. Из тех самых грязных, мокрых купюр, которые я вчера тайком вытащила из ледяной лужи, безжалостно раздавив собственную совесть и остатки страха.

Тело ломило невыносимо, словно меня всю ночь методично избивали бейсбольными битами. Каждое движение отдавалось тупой болью. Я со стоном откинула колючее одеяло и медленно спустила босые ноги на липкий, потрескавшийся линолеум.

Вчерашний холод, казалось, все еще сидел глубоко в костях, замораживая кровь, несмотря на то, что ночью, по пути в мотель, я успела заскочить на круглосуточную заправку. Там я купила эту безразмерную дешевую футболку и чью-то поношенную куртку на распродажной стойке, навсегда выбросив свое насквозь промокшее ледяное платье в мусорный бак.

Там же я жадно, давясь от звериного, первобытного голода, впихнула в себя два пластиковых разогретых хот-дога, лишь бы заглушить бьющий по нервам системный таймер истощения.

Но страшнее холода было другое — внутри, там, где еще вчера билось любящее, доверчивое и глупое сердце, теперь образовалась звенящая, необъятная ледяная пустота. Черная дыра, поглотившая все светлое.

Шаркая ногами, я дошла до крошечной ванной комнаты, совмещенной с таким же тесным туалетом. Дернула за грязный шнурок тусклой лампочки, которая неуверенно замигала, прежде чем загореться болезненно-желтым светом.

Я заставила себя поднять взгляд и посмотрела в покрытое бурыми пятнами ржавчины зеркало над раковиной. Из мутного зазеркалья на меня смотрел жалкий призрак. Опухшее, покрытое красными пятнами от вчерашних истеричных слез лицо. Глубокие, болезненные серые тени залегли под покрасневшими глазами, в которых плескалась абсолютная безнадежность. Спутанные, потерявшие всякий блеск русые волосы свисали жалкими, безжизненными прядями, прилипая к влажному лбу.

Сутулые, дрожащие плечи забитой девочки, которая слишком долго привыкла прятаться за широкой спиной своего успешного парня. Девочки-удобства. Девочки-коврика, об которую так легко и чертовски приятно было вытирать ноги, возвращаясь домой.

Я смотрела на эту Аню Волкову, и вместо жалости чувствовала к ней жгучее, выворачивающее наизнанку физическое отвращение. Боже, как же я ее ненавидела в этот момент. За слабость, за слепую веру, за то, что позволила растоптать себя ради чужих амбиций.

Внезапно поверхность зеркала пошла странной, почти жидкой рябью, искажая мое отражение. Воздух в тесной ванной наэлектризовался, и по стеклу, прямо поверх моего лица, побежали светящиеся золотые строки цифрового интерфейса.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: ОБНАРУЖЕНЫ ОСТАТКИ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЛИЧНОСТИ][НАПОМИНАНИЕ ПО КВЕСТУ: «ПОХОРОНЫ»]

Описание: Это не просто банальная смена имиджа или поход к стилисту. Это ритуал. Избавьтесь от того, что связывает вас с прошлым. Уничтожьте якоря, тянущие вас на дно.

Убейте Анну Волкову.

Я горько усмехнулась. Система была абсолютно права. До тех пор, пока я выгляжу так, пока ношу эту побитую оболочку, я остаюсь той самой ничтожной серой мышкой, которую Крис вышвырнул на улицу, как надоевшую игрушку.

Действовать нужно было немедленно, пока жалкие остатки прошлой меня снова не взяли верх. Я резко развернулась, накинула свою дешевую куртку прямо поверх мятой футболки и решительно вышла из мотеля в промозглое утро.

В двух кварталах отсюда, в не самом благополучном районе, я нашла круглосуточную дешевую аптеку, где пахло лекарствами и хлоркой. Через двадцать минут я уже вернулась в свою убогую ванную.

На потрескавшийся край фаянсовой раковины со стуком легли тяжелые, тупые канцелярские ножницы, купленные за полтора доллара, и две картонные коробки самой дешевой и агрессивной краски для волос с кричащим названием цвета «Ультра-платиновый блонд».

Я смотрела на ножницы, и в голове непрошеным гостем зазвучал голос. Крис всегда категорически запрещал мне стричься.

«Не смей трогать волосы, Анечка, — говорил он своим бархатным, покровительственным тоном, брезгливо морщась при виде модных журналов, которые я иногда листала. — Ты же моя скромная, домашняя мышка. Я терпеть не могу этих перегидролевых, искусственных голливудских кукол с их пластиковыми лицами».

Он так убедительно лгал, что не любит «кукол». Но в итоге легко и без сожалений променял бы мышку на типичную кошечку, чьи идеальные волосы были мастерски обесцвечены в самом дорогом салоне Беверли-Хиллз.

Я взяла ножницы в правую руку. Пальцы предательски дрогнули. Эти длинные, тяжелые русые волосы были единственным, что я искренне считала в себе красивым. Они были символом моей уязвимой женственности, моей неразрывной связи с прошлой жизнью, когда я еще наивно верила в вечную любовь и заботу.

Острая боль утраты на секунду стальным обручем сдавила горло, мешая дышать. В уголках глаз скопились жалкие слезы.

Но затем перед мысленным взором с пугающей четкостью всплыло искаженное высокомерием лицо Криса в тот момент, когда он с презрением швырял мне смятые купюры прямо в соус на тарелке.

Вся жалость к себе мгновенно испарилась. Злая, обжигающая, первобытная решимость затопила сознание, выжигая слабость.

Щелк.

Я крепко зажмурилась, когда холодный, дешевый металл сомкнулся у самого подбородка. Толстая русая прядь, хранившая тепло моих воспоминаний, с тихим, почти предсмертным шелестом упала на дно грязной раковины.

Глава 3. Грязный ангел

Зал ожидания кастинг-агентства на бульваре Уилшир насквозь пропах лаком для волос, удушливой мятной жвачкой и концентрированным, липким отчаянием. Я сидела на жестком пластиковом стуле, судорожно зажав между коленями дешевую папку с абсолютно пустым портфолио.

После адской боли клеточной реструктуризации и утренней стычки с надменной Марго в нашей клоповнике, этот зал казался чистилищем. Вокруг меня нервно щебетали, то и дело поправляли макияж и беззвучно повторяли текст с десяток девушек. Все они были красивы той стандартной, штампованной калифорнийской красотой: безупречно ровные белые зубы, сияющая загорелая кожа, пухлые губы.

На их фоне я, затянутая в глухую черную водолазку, подчеркивающую мою новую болезненную худобу, с идеальной фарфоровой бледностью и агрессивно-белым, графичным каре, выглядела как инопланетянка. Или, скорее, как голодная хищница, случайно забредшая в тесный вольер с декоративыми, ухоженными болонками.

В углу зрения неумолимо мигали красные цифры:

[КВЕСТ: Первый шаг на Олимп]

Осталось времени:04:12:55

Статус:Критический

Это был мой последний, отчаянный шанс. За прошедшие двое суток я стерла ноги, обойдя восемь агентств, и везде меня брезгливо разворачивали еще на этапе ресепшена, требуя контракт с агентом. Сюда, на открытый кастинг для независимого, но крупного драматического проекта, я прорвалась чудом, нагло соврав скучающему охраннику, что моя фамилия есть в закрытых списках.

— Номер сорок восемь! Ева… просто Ева? — из-за белой двери выглянула ассистентка с планшетом, скептически приподняв тонкую бровь.

Я встала. Глубокий вдох. Система, отключи мандраж.

[Навык «Ледяной фасад» (Пассивный) активирован]

Пульс: 60 ударов в минуту

Я с силой толкнула тяжелую дверь и вошла в просторный, залитый безжалостным холодным светом софитов павильон. В центре стоял длинный стол, за которым восседали трое вершителей судеб: режиссер с уставшим, помятым лицом, кастинг-директор, вообще не отрывающая взгляда от экрана своего телефона, и грузный продюсер, лениво жующий кончик карандаша.

— Имя, возраст, опыт, — сухо, даже не поднимая глаз, бросил режиссер.

— Ева. Двадцать четыре. Опыта в кино нет, — мой новый голос прозвучал ровно и низко, с интригующей хрипотцой, эхом отразившись от пустых стен павильона.

Кастинг-директор наконец соизволила поднять голову. Ее профессиональный взгляд скользнул по моей фигуре в черном, споткнулся и остановился на лице, жадно изучая высокие, хищные скулы и ослепительно-платиновые пряди. В ее глазах мелькнуло неподдельное удивление — Система поработала над моей внешностью так виртуозно, что меня теперь невозможно было не заметить.

— Текста нет, — тяжело вздохнул режиссер, потирая переносицу. — У нас чистая импровизация. Сцена: твой муж, ради которого ты пожертвовала своей карьерой и жизнью, только что признался, что уходит. Он просит тебя без скандалов подписать бумаги о разводе и оставить ему ваш общий дом. Твоя задача — показать слом. Время пошло.

Они по-прежнему почти не смотрели на меня, считая очередной пустышкой. Для них я была просто куском мяса на голливудском конвейере. Но эти люди даже не догадывались, что только что дали мне сцену, которую я, прошлая Аня Волкова, пережила в реальности несколько дней назад.

Я медленно закрыла глаза. Мне не нужно было ничего играть или придумывать. Мне нужно было просто приоткрыть тот страшный черный ящик внутри себя, куда я безжалостно запихала прошлую, раздавленную версию себя.

Система. Деактивировать фасад на три минуты.

[ВНИМАНИЕ. Блокировка эмоций снята. Боль возвращена на 100%]

Я открыла глаза. Я посмотрела на пустой стул перед собой, но видела там только Криса. Его идеально сидящий костюм, его надменную, жестокую ухмылку. Я снова видела те смятые купюры, которые он с презрением швырнул мне.

Воздух в павильоне внезапно стал тяжелым и плотным. Я не стала истерично кричать. Я не стала картинно бить воображаемую посуду или театрально заламывать руки, как, несомненно, делали десятки актрис до меня. Я просто медленно, словно у меня подкосились ноги, опустилась на колени прямо на жесткий, пыльный студийный пол.

Мои пальцы мелко задрожали. Я подняла на невидимого Криса взгляд, в котором смешались абсолютная, собачья преданность и первобытный, парализующий ужас умирающего животного.

— Ты просишь… подписать? — мой голос сорвался на жалкий, больной, хриплый шепот, от которого у меня самой болезненно заныли зубы.

По щеке, прорезая идеальную фарфоровую кожу, медленно скатилась одна крупная, обжигающе настоящая слеза.

— Я отдам тебе всё. Забирай дом. Забирай мое имя. Но как… скажи, как мне отдать тебе те семь лет, когда я дышала только тобой?

Я подалась вперед, словно в отчаянии пытаясь ухватиться за край его пиджака, и мои пальцы жалко скрючились в пустоте. Из груди вырвался такой страшный, глухой, рваный всхлип, полный такой концентрированной, невыносимой агонии, что ассистентка в углу вздрогнула всем телом и с грохотом выронила ручку.

Я смотрела в пустоту, и мое идеальное лицо искажалось от уродливой боли предательства. Каждая мышца, каждый обнаженный нерв кричали о растоптанной, уничтоженной любви.

В огромном павильоне повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только монотонное гудение ламп софитов. Я замерла, опустив голову, словно сломанная кукла с обрезанными нитями.

Секунда. Две. Три.

Система. Фасад.

[Навык «Ледяной фасад» активирован]

Я плавно, с грацией кошки поднялась с колен, небрежно смахнула мокрую дорожку слезы с щеки и посмотрела на жюри абсолютно спокойным, пустым и холодным взглядом.