Сияние

Глава 1

Заполярный город Лонгьир встретил полярную ночь с тем безразличием, с каким старый, видавший виды страж встречает бесконечную вахту. Снаружи, за тройными стеклами обсерватории, царила кромешная тьма, густая, почти осязаемая чернота, давившая на глаза и сознание. Температура устойчиво держалась на отметке в тридцать градусов ниже нуля, и ветер, не встречая преград на оголенных скалах, выл басом, завывая в вентиляционных шахтах здания, словно древний дух, требующий жертв.

Внутри главного зала обсерватории было тихо, если не считать едва слышного гула серверных стоек и периодического щелчка механизма, поворачивающего массивный купол телескопа. Воздух пах озоном, холодным металлом и застоявшимся кофе. Под светом одной-единственной настольной лампы, отбрасывающей длинные, пляшущие тени, сидел Эдвард. Астрофизик. Человек, чей разум был привычен оперировать величинами космического масштаба, но чье тело в этот момент ощущало лишь леденящую усталость и тяжесть в веках.

Он был не похож на безумного гения из дешевых фильмов. Лет пятьдесят, коротко стриженные, с проседью волосы, лицо, исчерченное морщинами, больше от сурового арктического ветра, чем от возраста. Взгляд — спокойный, аналитический, привыкший к долгим наблюдениям. Он пил свой третий за ночь кофе, уже холодный и горький, и лениво прокручивал на мониторе вчерашние данные спектрографа. Все было в пределах нормы. Солнце, несмотря на свой текущий цикл гиперактивности, вело себя предсказуемо. Вспышки, выбросы корональной массы — все укладывалось в существующие модели. Скучная, рутинная работа. Именно так он и думал, когда его взгляд упал на свежий автоматический отчет от ультрафиолетового детектора.

Сначала он не поверил. Потом перечитал. Потом резко поставил чашку, расплескав коричневую жижу по столу, и впился в цифры.

— Аномалия, — прошептал он, и слово повисло в тихом воздухе зала, словно признание в чем-то нехорошем.

Это был не просто всплеск. Это был провал, прорыв, дыра в привычной картине мира. Показатели жесткого ультрафиолета, УФ-С, того самого, что должен практически полностью поглощаться атмосферой, взлетели до значений, в несколько раз превышающих все когда-либо зафиксированные максимумы. Не было графика, была вертикальная линия, упирающаяся в потолок шкалы. И длилось это явление ровно сорок семь минут.

Эдвард запустил запись с широкоугольных камер, дежуривших за полярным сиянием. И снова удар. В тот самый временной промежуток, когда его приборы зашкаливали от ультрафиолета, над Шпицбергеном бушевало сияние невиданной силы и красоты. Обычно это были нежные, струящиеся зеленые полотна. Но здесь... Здесь была ярость. Палата сумасшедших, устроившая бал в небесах. Ядовито-изумрудные сполохи сменялись кроваво-красными всполохами, которые перетекали в глубокий, пронзительный фиолет. Оно не струилось, оно рвалось, взрывалось, пульсировало, как гигантское медузообразное сердце, раненное в космосе. Эдвард, ученый до кончиков пальцев, на мгновение забыл о данных и просто смотрел, завороженный этим демоническим, устрашающим великолепием.

Но трезвый ум быстро взял верх. Совпадение? Слишком уж идеальное. Он перекрестил данные: время всплеска УФ-излучения и пик интенсивности аномального сияния совпадали с точностью до секунды. Его внутренний компьютер, отлаженный годами работы, уже выдавал первый, пугающий вывод: сияние было не просто следствием солнечной активности. Оно было индикатором. Видимым симптомом чего-то глубоко неправильного.

Он потянулся к телефону, чтобы набрать номер, затем посмотрел на часы. В Москве сейчас раннее утро. Но некоторые вещи не терпят отлагательств. Он набрал номер из памяти.

Трубку взяли почти сразу, словно ждали.

— Эдвард? — Голос на том конце был хрипловатым от недосыпа, но абсолютно трезвым. — Если ты звонишь, чтобы поделиться очередной красивой картинкой северного сияния, имей в виду, у меня дедлайн по отчету для Минприроды.

— Аня, — перебил он ее, и тон его голоса заставил ее мгновенно замолчать. — Картинка... да, есть картинка. Сюрреалистичная. Но дело не в ней. Я только что зафиксировал УФ-С всплеск. Значения за гранью любых моделей.

На другом конце провода воцарилась тишина. Он слышал ее ровное дыхание.

— Ошибка прибора? — наконец спросила Аня, климатолог, его старый друг и, в каком-то смысле, единственный человек, с которым он мог говорить на одном языке, языке цифр и фактов.

— Исключено. Калибровка прошла вчера. Все дублирующие системы показали то же самое. И это совпало по времени с... с тем, что творилось у нас на небе. Аня, это сияние... я такое в жизни не видел. Оно было живым. И злым.

— Высылай данные, — коротко бросила она. Все личные комментарии были отброшены. Началась работа.

Пока файлы передавались по шифрованному каналу, Эдвард встал и подошел к огромному иллюминатору. Темнота снаружи уже не казалась ему просто отсутствием света. Теперь она была завесой, скрывающей неведомую угрозу. Яркие, веселые огни города внизу, у подножия горы, выглядели наивно и беззащитно. Люди в своих утепленных домах, в своих пабах, спорили о ценах на нефть, смотрели футбол, целовались на кухнях. Они не подозревали, что их небо, их величественный и безопасный небосвод, дал первую, едва заметную трещину.

Через двадцать минут телефон завибрировал. Это был видеозвонок. Эдвард принял его. На экране возникло лицо Ани. Высокие скулы, темные волосы, собранные в небрежный пучок, и умные, пронзительные глаза, в которых сейчас читалась не просто озабоченность, а тревога. Настоящая, глубокая тревога.

— Данные получила, — начала она без предисловий. — Эдвард, это... это невозможно.

— Говори.

— У меня тут свои черти водятся. Ты же в курсе, я последние полгода бьюсь над моделью распада озонового слоя над Арктикой. Старые климатические модели трещат по швам. Скорость истощения... она катастрофическая. Мы наблюдаем не линейный спад, а обвал. Я списывала это на аномалию, на серию мощных солнечных бурь, но...

Глава 2

Прошло три недели с той ночи, когда небо над Лонгьиром устроило свое демоническое шоу. Три недели, в течение которых Эдвард и Аня, связанные теперь не просто старой дружбой, но и пугающей тайной, вели свои тихие, отчаянные изыскания. Их общение превратилось в поток шифрованных сообщений, графиков и сухих, лаконичных тезисов, в которых лишь изредка проскальзывали отголоски человеческого страха. Эдвард дневал и ночевал в обсерватории, отсылая начальству тревожные, но тщательно выверенные отчеты, которые благополучно тонули в бюрократическом болоте. Аня в своей московской лаборатории, заваленной распечатками спутниковых данных, билась над моделями, которые с каждым днем выглядели все более апокалиптически.

А в это время жизнь в Лонгьире текла своим чередом. Короткие часы слабого, сумеречного света, которые полярный день отвоевывал у ночи, люди старались использовать по максимуму. Дети гуляли, взрослые спешили по делам, туристы, закутанные в десятки слоев одежды, щелкали фотоаппаратами, пытаясь запечатлеть суровую красоту архипелага. Никто не обращал внимания на ученых в их башне на горе. Небо было спокойным, сияния если и появлялись, то самые обычные, зеленые и безобидные.

До той ночи.

Эдвард как раз дремал, склонившись над клавиатурой, когда его разбудил настойчивый, тревожный сигнал монитора. Он вздрогнул, смахнул с губ горьковатый привкус кофе и впился в экран. На нем бушевало зеленое сияние. Но не то, нежное и струящееся, что обычно радовало глаз. Это была сплошная, ядовитая стена цвета перекисшего хрома. Оно не танцевало; оно наступало. Медленно, неумолимо, словно прилив ядовитого газа, оно затягивало всю северную часть небосвода, от горизонта до зенита. Интенсивность была чудовищной. Эдвард никогда не видел ничего подобного. Даже в самые сильные геомагнитные бури небо не светилось с такой, почти кощунственной, яркостью.

Он бросил взгляд на данные ультрафиолетового детектора. Показатели росли, но еще не достигли того сумасшедшего пика, что был три недели назад. «Просто очень мощная буря», — попытался успокоить себя Эдвард, но внутренний голос, тот самый, что шепчет ученому о том, что его модель неверна, твердил обратное. Он связался с Аней.

— Видишь? — спросил он, не здороваясь.

— Вижу, — голос Ани был напряженным. — Мои данные... Эдвард, озоновый слой над вашим регионом истончился еще на пятнадцать процентов с прошлого раза. Это не брешь, это уже почти дыра. Будь осторожен.

Он просидел у мониторов до самого утра, пока сияние не начало медленно отступать, тая в наступающих сумерках. Все казалось спокойным. Никаких рекордных всплесков УФ-излучения. Никаких тревожных сообщений из города. Эдвард, с трудом пересиливая усталость, отправился домой, в свою небольшую квартиру с видом на фьорд, с твердым намерением выспаться.

Сон его был недолгим. Его разбудил настойчивый звонок телефона. На проводе был Йорген, местный врач, с которым они иногда играли в шахматы.

— Эдвард, извини, что отрываю. Странная ситуация. К нам в поликлинику с самого утра потоком идут люди. Жалуются на ожоги. Сильные. Как будто они целый день пролежали на пляже где-нибудь на Эквадоре.

— Ожоги? — Эдвард сел на кровати, сердце заколотилось где-то в горле. — Сейчас полярная ночь, Йорген. Какие ожоги?

— Вот и я о том же! — в голосе врача слышалась искренняя растерянность. — И светобоязнь у многих. Жалуются, что больно смотреть на свет, глаза слезятся, режет. Классический фотокератит, «снежная слепота». Но снега-то еще нет толком! И солнца тоже! Я сначала подумал на какую-то инфекцию, вирус, но симптомы слишком уж физические. Ты там, наверху, в своей обсерватории, ничего не заметил? Какой-нибудь выброс? Аномалию?

Эдвард медленно выдохнул. Холодная тяжесть опустилась ему в желудок.

— Сияние было прошлой ночью, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Очень яркое. Зеленое.

— Ну, сияния бывают, — не понял Йорген. — От них ожогов не бывает. Это же просто свет, в конце концов!

— Свет, — повторил Эдвард без интонации. — Да, просто свет. Йорген, я... я посмотрю данные. Если что-то найду — сообщу.

Он положил трубку и подошел к окну. Город просыпался. Но его пробуждение было не мирным. По улицам, ярко освещенным в предутренней тьме, сновали встревоженные фигуры. Люди шли в аптеки. Сначала поодиночке, потом группами. Эдвард видел, как у входа в единственную в городе крупную аптеку собралась толпа. Он включил местный новостной канал. Ведущий, молодой человек с слишком уж спокойным лицом, зачитывал сообщение департамента здравоохранения: «...отмечается необычный всплеск случаев фотодерматита и легкой формы фотокератита. Специалисты связывают это с повышенной солнечной активностью и рекомендуют гражданам в периоды яркого полярного сияния использовать солнцезащитные кремы с высоким фактором защиты и носить темные очки...»

«Периоды яркого полярного сияния». Эдвард с горькой усмешкой выключил телевизор. Они уже придумали термин. Официальное, безобидное объяснение. Ложь во спасение, чтобы не сеять панику. Но паника уже была. Ее не показывали по телевизору, но ее можно было увидеть в глазах людей на улице, в их суетливых, лихорадочных движениях.

Он оделся и вышел из дома. Морозный воздух обжег легкие. Город, обычно такой спокойный и флегматичный, был похож на муравейник, в который ткнули палкой. У аптеки толпа гудела. Эдвард подошел ближе.

— Говорят, кремы закончились! — кричал кто-то.

— Очки тоже! Все скупили!

— У моего сына лицо распухло, как подушка! Говорит, вчера вечером у окна стоял, на сияние смотрел!

— А у меня дочь ослепла! Совсем! Свет не переносит, лежит в комнате с занавешенными шторами и плачет!

Эдвард пробирался сквозь толпу, и отрывки фраз впивались в его сознание, как зазубренные стрелы. Он увидел знакомое лицо — владельца сувенирной лавки, норвежца с лицом, обветренным до состояния старой кожи. Обычно добродушный и молчаливый, сейчас он был багров от ярости.

— Где очки? Я сказал, мне нужны десять пар самых темных очков! — рявкнул он на растерянную девушку-фармацевта за прилавком.

Глава 3

Эдвард стоял посреди зала, и его собственное дыхание казалось ему оглушительным раскатом грома. На экранах мониторов замерли данные, которые его разум отказывался воспринимать всерьез, но которые его профессиональное чутье кричало о невозможности игнорировать. Голубое сияние. Не ультрамариновое, не лазурное, а то самое, леденящее, пронзительное кобальтовое сияние, что он наблюдал часами ранее, уже получило у него в голове рабочее название — «Голубая арфа». Словно некий исполинский, безумный музыкант перебирал струны из сгущенного света, и их вибрация пронизывала не только ионосферу, но, казалось, саму ткань реальности.

Это зрелище было куда более жутким, чем ядовитая зелень предыдущего явления. Оно не бушевало, не рвалось. Оно висело в небе холодной, пульсирующей парчой, излучая не свет, а некую беззвучную частоту, от которой закладывало уши и начинало подташнивать. Эдвард зафиксировал всплеск, но не ультрафиолета, а жесткого рентгеновского и даже гамма-излучения. Кратковременный, но чудовищный по интенсивности. Щиты атмосферы, по данным Ани, в тот момент оказались прошиты насквозь, словно иглой.

И теперь, спустя двенадцать часов, город замер в неестественном, выжидательном молчании. Не было слышно ни обычного утреннего гула, ни даже приглушенного ропота прошлой паники. Была тишина большого, испуганного зверя, затаившегося в норе.

Первым звонком стал сбой связи. Мобильная сеть легла, интернет прервался на сорок минут. Когда связь восстановилась, Эдвард увидел десятки пропущенных вызовов. Самый настойчивый — от Йоргена.

— Эдвард, — голос врача был сдавленным, почти шепотом, в котором читалась неподдельная, животная жуть. — Ты должен приехать. Сейчас же.

— Что случилось? Ожоги? Слепота?

— Хуже. Неизвестное заболевание. Возможно, вирус. Целая семья. В своем доме. На улице Фьелльвеген. Ты знаешь, такой синий домик с резными ставнями.

— И что с ними?

— Они... все мертвы, Эдвард. И это не похоже ни на что, что я видел за всю свою практику.

Эдвард нахмурился. Семья Хольм. Он знал их. Арвид Хольм, учитель истории, его жена Элин, художница, и двое детей — мальчик и девочка. Милые, тихие люди. Арвид иногда заходил в обсерваторию, чтобы посмотреть в телескоп на Юпитер.

Он сел в свой старенький внедорожник и поехал по пустынным улицам. Город казался вымершим. Шторы на окнах были плотно задернуты. Лишь изредка мелькали испуганные лица в оконных проемах. Воздух был холодным и чистым, но Эдварду чудился в нем сладковатый, тошнотворный запах разложения, хотя разлагаться, по идее, еще ничего не успело.

У синего дома с резными ставнями уже собралась толпа. Но не любопытствующая, а испуганная, отстраненная. Люди стояли поодаль, кучками, перешептываясь. Возле калитки дежурили два полицейских в защитных масках и перчатках. Их позы были неестественно напряженными. Йорген, увидев Эдварда, быстрыми шагами вышел ему навстречу. Лицо врача было серым, землистым.

— Не заходи внутрь, — предупредил он, хватая Эдварда за локоть. — Я... я не уверен, что это заразно, но... лучше не надо.

— Что с ними, Йорген? — потребовал ответа Эдвард, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине.

— Лучевая болезнь, — прошептал врач, оглядываясь, не слышит ли кто. — Острая. Молниеносная. Как у ликвидаторов Чернобыля, но... в сотни раз быстрее. Симптомы развились за несколько часов. Тошнота, рвота, диарея, затем... внутренние кровотечения. Кровь из ушей, из глаз. Кожа... кожа покрылась язвами и слезла клочьями. Волосы... — он сглотнул комок в горле, — волосы выпали пучками. У всех. У детей тоже.

Эдвард закрыл глаза. Перед ним всплыли данные с детекторов. Гамма-излучение. Высокоэнергетические фотоны, способные прошивать стены, бетон, свинец. Они не оставляли ожогов на коже. Они убивали изнутри, разрывая молекулы ДНК, вызывая массовую гибель клеток. Семья Хольм просто сидела в своей гостиной, возможно, пила чай и смотрела на красивое голубое сияние в окно. А оно, это сияние, прошло сквозь стены, сквозь крышу, и мягко, нежно, беззвучно убило их всех.

— Ты уверен? — тихо спросил Эдвард, уже зная ответ.

— Уверен? Нет! — Йорген нервно рассмеялся. — Я простой муниципальный врач! Я последний раз видел острую лучевую болезнь в учебнике! Но я помню симптомы. И это они. Только... ускоренные. Как в страшном сне. И знаешь, что самое ужасное? — он приблизил свое лицо к Эдварду, и в его глазах стоял настоящий ужас. — У них были открыты окна. Стеклопакеты. Двойные рамы. Это не помогло. Оно прошло сквозь стекло. Через стены. Эдвард, что это было? Что это за вирус, который действует как радиация?

В этот момент к ним подошел старший полицейский, начальник местного отделения, человек грузный и обычно невозмутимый, а сейчас его лицо было покрыто мелкими каплями пота.

— Йорген, я только что от мэра. Получил указания. Объявляем карантин. Дом оцепляется. Никого не подпускать. Всех, кто контактировал с семьей в последние сутки — на изоляцию. Официальная версия — вспышка особо опасного, высококонтагиозного геморрагического вируса неизвестного происхождения.

— Какого вируса? — взорвался Йорген. — Ты видел их! Это не вирус!

— Тише! — прошипел полицейский, снова озираясь. — Таков приказ. Из Осло. Никаких панических разговоров о радиации. Ты понял? Никаких! И ты, — он повернулся к Эдварду, — я знаю, чем ты занимаешься в своей обсерватории. Никаких публичных заявлений. Данные — только через официальные каналы. Мы не хотим сеять панику.

Эдвард смотрел на него, и впервые в жизни почувствовал не просто раздражение, а настоящую, холодную ярость. Эти люди, эти чиновники в своих теплых кабинетах, они предпочитали объявить чудовищный, фантастический карантин, натравить на людей страх перед несуществующей заразой, лишь бы не произносить вслух страшное слово «радиация». Потому что радиацию нельзя локализовать. Ее нельзя объявить вирусом и надеяться, что она умрет в изоляторе. Радиация — это призрак, который может быть везде. В воздухе, в воде, в свете за окном.

Глава 4

Работа закипела в режиме, граничащем с одержимостью. Кабинет Эдварда в обсерватории превратился в командный центр, ведущий тихую, отчаянную войну с невидимым противником. Стены завешали распечатанные графики и спектрограммы, на которых разноцветные кривые вздымались пиками агонии. Воздух был густ от запаха старой бумаги, раскаленного процессора и безысходности. Эдвард существовал в странном временном вакууме, где единственными точками отсчета были циклы солнечной активности и тревожные звонки от Ани.

Их общение окончательно перешло в цифровую плоскость — защищенные каналы, зашифрованные архивы, голосовые сообщения, полные специфических терминов и тягостных пауз. Они стали сиамскими близнецами, сросшимися не телами, но данными. Эдвард поставлял сырые, безжалостные цифры с приборов: интенсивность сияний в различных спектрах, продолжительность, энергетические всплески. Аня, используя свои закрытые каналы доступа к спутниковым сетям и глобальным климатическим моделям, накладывала на это данные о состоянии озонового слоя, магнитного поля Земли, потоках солнечного ветра.

Они создавали модель. Не абстрактную научную, а практический инструмент выживания, карту минных полей на небосводе. И с каждым днем эта карта становилась все страшнее.

— Смотри, — голос Ани из динамика был хриплым от недосыпа. На их общем виртуальном «холсте» возникала трехмерная диаграмма. — Это наложение данных за последний месяц. Зеленый сектор — твои первые замеры УФ-всплесков и случаи ожогов. Голубой сектор — инцидент с семьей Хольм. Здесь видна прямая корреляция: интенсивность сияния в определенном спектре плюс глубина «озоновой ямы» в момент события равняется... вот этому.

Она выделила участок графика, где кривая смертности взмывала вверх почти вертикально.

— Мы можем предсказать это? — спросил Эдвард, вглядываясь в зловещие линии. — Не постфактум, а заранее? Хотя бы за несколько часов?

— Пытаюсь, — ответила Аня. — Солнечный ветер имеет определенную скорость. От вспышки на Солнце до достижения им Земли — от одного до трех дней. Но вся загвоздка в озоне. Его истощение — не линейный процесс. Это... это похоже на образование трещин на стекле. Предсказать, где и когда лопнет следующий кусок, почти невозможно. Мы можем видеть общую картину разрушения, но не конкретный момент коллапса.

Их работа напоминала попытку рассчитать траекторию каждого осколка разорвавшейся бомбы. Они знали силу взрыва, но не структуру разлетающихся обломков. Эдвард вел свой мрачный дневник, куда скрупулезно заносил все случаи гибели или болезни, так или иначе связанные с сияниями. Каждая запись была похожа на клиническое описание неизвестной болезни: «12:34, продолжительность зеленого сияния — 1 час 47 минут, зафиксировано 34 случая фотодерматита II степени». «00:11, голубое сияние, продолжительность 28 минут, три случая острой лучевой болезни с летальным исходом в радиусе 500 метров от эпицентра проекции».

Он стал синоптиком смерти. Он предсказывал не дождь и не солнечные дни, а волны невидимого истребления. И самым страшным был тот спектр, что они пока наблюдали лишь краем глаза, в виде коротких, пугающих всплесков на самых краях их графиков — пурпурный.

— Данные по пурпурному ничтожны, — констатировал Эдвард, прокручивая архив. — Короткие импульсы, не более нескольких минут. Но энергетика... Аня, я никогда не видел ничего подобного. Это за гранью шкалы моих приборов.

— Мои спутники тоже щиплются, — сухо ответила она. — Это что-то принципиально иное. Не просто ионизирующее излучение. Это... квантовое смятение на макроуровне. Как если бы сама ткань пространства-времени входила в резонанс с этой частотой. Теоретические модели молчат. Это новая физика. Физика убийства.

Именно в этот момент их титаническая работа получила неожиданное и жуткое подтверждение со стороны. Эдварду на заброшенную почту, которую они использовали для резервного копирования данных, пришло письмо. Без обратного адреса, с зашифрованным текстом. Потратив несколько часов, Эдвард взломал шифр. Внутри был файл — видео с камеры наблюдения, установленной на одной из отдаленных метеостанций на Шпицбергене. И короткая записка: «Смотрите. Они этого не покажут».

Он запустил видео. Качество было низким, картинка прыгала от ветра. На экране был виден заснеженный склон, часть здания метеостанции и одинокий человек в красном арктическом костюме — метеоролог, вышедший проверить приборы. Внезапно камера засветилась. Не белым светом, а тем самым, глубоким, зловещим пурпуром. Сияние было недолгим, может, минуты три. Метеоролог сначала замер, глядя на небо, затем пошатнулся, упал на колени и начал биться в конвульсиях. Потом судороги прекратились. Он лежал неподвижно. И тогда началось самое ужасное. Его тело, прямо в толстом костюме, начало... чернеть. Не как при ожоге, а словно пропитываясь изнутри абсолютной чернотой. Костюм расползался, обнажая обугленные, сморщенные ткани. Через пятнадцать минут от человека осталась лишь черная, дымящаяся на снегу мумия, больше похожая на обгоревшее полено, чем на тело.

Эдвард выключил видео. Его тошнило. Он сидел, уставившись в стену, и его мозг отказывался воспринимать увиденное. Это было не просто убийство. Это было уничтожение, стирание биологической формы. Он тут же переслал файл Ане.

Через час она вышла на связь. Ее лицо на экране было маской ужаса.

— Это оно, — прошептала она. — Пурпурный спектр. Я проанализировала видео, усилила, разложила по кадрам. Скорость деструкции... Эдвард, это мгновенный распад углеродных связей на молекулярном уровне. Он не сгорает. Он... диссоциирует. Превращается в уголь и пепел за счет внутреннего энергетического взрыва.

— Время воздействия? — с трудом выдавил Эдвард.

— Три минуты. Но посмотри на фон. Снег вокруг него не растаял. Излучение не тепловое. Оно какое-то... избирательное. Бьет только по органике, по сложным молекулам ДНК и белков.

Этот фрагмент стал ключевым пазлом в их чудовищной мозаике. Они бросили все силы на анализ даже самых мимолетных пурпурных вспышек. И через неделю бессонных ночей, перекрестных проверок и бесконечных споров, они вывели его. «Пурпурный порог».

Глава 5

Визит «гостей» из Комиссии по национальной безопасности оставил после себя гробовую, выхолощенную тишину. Они не арестовали Эдварда. Не конфисковали оборудование. Они задали вежливые, осторожные вопросы, сделали несколько незаметных пометок в блокнотах и удалились, оставив в воздухе невысказанную угрозу, густую, как сигарный дым. Эдвард понимал — это был не арест, а последнее предупреждение. Его поставили на учет. Его изолировали. Телефонные линии, даже зашифрованные, теперь, вероятно, прослушивались, интернет-трафик фильтровался. Он был похож на пациента с чумой, которого пока не убили из милосердия, но отгородили от здоровых высоким забором молчания.

Работа, конечно, остановилась. Вернее, ее видимая, активная часть. Внутри же, в сознании Эдварда, продолжался бешеный анализ. Он перебирал в уме все данные, все формулы. «Пурпурный порог» висел над его мыслями дамокловым мечом. Но была и другая угроза, менее изученная, но оттого не менее пугающая — розовый спектр. В их архивах было несколько коротких записей о розовых всплесках. Они не несли ни ожогов, ни лучевой болезни. С ними была связана странная, не поддающаяся логике статистика: учащение случаев необъяснимого хорошего настроения, всплеск продаж цветов и сладостей в пораженных зонах, сообщения о людях, часами гулявших в мороз и возвращавшихся домой с сияющими, восторженными лицами, несмотря на легкие обморожения.

Эдвард интуитивно чувствовал, что это — ловушка. Самая коварная из всех. Если зеленый свет калечил тело, голубой — уничтожал изнутри, а пурпурный стирал с лица земли, то розовый, казалось, атаковал разум. Саму волю к выживанию.

И вот, спустя неделю после визита комиссии, его тишину нарушил тревожный, назойливый сигнал. Не с главного сервера, а с его личного, запасного ноутбука, подключенного к автономному метеорологическому датчику на крыше. Он взглянул на экран и похолодел. Интенсивность розового спектра зашкаливала. Но не это было самым страшным. Спутниковые данные Ани, которые она каким-то чудом все еще передавала через анонимные прокси, показывали чудовищную брешь в озоновом слое, медленно дрейфующую прямо над Лонгьиром. Это была не трещина, а настоящая дыра, размером с небольшой город.

Он бросился к окну. Сначала ничего, кроме привычной тьмы. И вдруг... по краю неба поползла розоватая дымка. Она не была яркой или ядовитой. Напротив, она была нежной, пастельной, словно небеса решили надеть на себя шелковое розовое платье. Она струилась, переливалась, наполняя полярную ночь теплым, неестественным сиянием. Это было до жути красиво. Слишком красиво.

Эдвард схватил телефон, чтобы позвонить Йоргену, предупредить, но линия была мертва. Он попытался выйти в интернет — сеть лежала. Его изолировали по-настоящему. Отключили все внешние каналы связи. Они знали, что должно произойти, и не хотели, чтобы он кому-либо помешал.

Он наблюдал за тем, как розовый свет окутывает город, словно сахарная вата. И затем началось нечто невообразимое.

Сначала послышались отдельные возгласы. Не крики ужаса, а смех. Радостный, беззаботный смех. Потом распахнулись двери домов. Люди выходили на улицы. Сначала поодиночке, с недоуменными улыбками, затем группами. Они поднимали лица к небу, подставляя щеки розовому сиянию, как подставляют солнцу после долгой зимы.

«Не делайте этого! — закричал Эдвард в запертое окно своей башни, но его голос потерялся в гуле нарастающего веселья. — Вернитесь внутрь!»

Но его никто не слышал. А если бы и услышали, то не поняли бы. Розовый свет делал свое дело. Эйфория. Люди на улицах начинали смеяться громче, обниматься, петь песни. Кто-то принес гитару и устроил импровизированный концерт на снежной пустоши. Кто-то открыл паб и начал разливать пиво всем желающим. Дети, которых родители еще час назад удерживали в домах из-за страха перед «вирусом», носились по улицам, играя в догонялки, их лица сияли безмятежным счастьем.

Эдвард видел, как его сосед, суровый рыбак, которого он ни разу не видел улыбающимся, сейчас плясал джигу на крыльце своего дома, скинув куртку и шапку, несмотря на лютый мороз. Его лицо было красно от холода, но он лишь смеялся, когда его босые ноги утопали в снегу.

«Они не чувствуют боли, — с ужасом осознал Эдвард. — Они не чувствуют холода. Они не чувствуют страха».

Это был карнавал. Розовый карнавал безумия. Самый жуткий бал из всех, что он мог представить. Люди праздновали собственную гибель. Они подставляли свои тела под смертоносное излучение, а их мозг, отравленный розовым светом, интерпретировал это как блаженство, как абсолютное счастье.

Он увидел молодую пару. Они стояли посреди улицы, слившись в долгом, страстном поцелуе. Девушка была в легком платье, парень — в тонкой рубашке. Их волосы и ресницы покрылись инеем, но они, казалось, не замечали этого. Они смеялись, целуясь, их лица были обращены к розовому небу.

А потом Эдвард увидел нечто, от чего кровь застыла в его жилах. Из дверей полицейского участка вышли те самые двое «гостей» из Комиссии. Они стояли на ступеньках, и их каменные, непроницаемые лица тоже растягивались в странных, неестественных улыбках. Один из них медленно поднял руку и указал на небо, что-то радостно прокричав своему напарнику. Они смеялись. Смеялись, глядя на инструмент убийства, которое они сами помогали скрыть.

Это было высшей точкой кощунства. Надзиратели, приставленные стеречь правду, сами пали жертвой иллюзии.

Эдвард не выдержал. Он схватил тяжелый пожарный топор, висевший на стене в коридоре обсерватории, и выбил заклинившую дверь. Холодный воздух ударил ему в лицо, но он почти не почувствовал этого. Он выбежал на улицу.

Шум карнавала обрушился на него — смех, песни, музыка. Воздух был сладковатым, с примесью чего-то химического, металлического. Запах розового сияния.

«Вернитесь в дома! — закричал он, его голос сорвался на хрип. — Это обман! Это излучение! Оно убьет вас!»

Люди оборачивались на него, и их лица, сияющие от счастья, выражали лишь легкое недоумение. Какой-то пьяный мужчина в ковбойской шляпе, нахлобученной поверх ушанки, похлопал его по плечу.

Глава 6

Город зализывал раны, но раны были не только физические. Ожоги, обморожения, обострения старых болезней — все это было лишь видимой частью айсберга. Глубоко внутри, в сознании каждого, кто поддался розовому наваждению, сидел стыд. Стыд за свое непроизвольное счастье перед лицом смерти. Этот стыд был горючим материалом для будущих взрывов отчаяния и агрессии.

Эдвард, запертый в своей обсерватории, чувствовал это сквозь стены. Он видел из своего окна, как люди теперь крадутся по улицам, не поднимая глаз к небу, словно боясь снова поддаться его чарам. Он видел, как забивают досками окна, выходящие на север. Город превращался в крепость, осажденную невидимым врагом, а его жители — в гарнизон, страдающий от галлюцинаций и паники.

Его собственная изоляция стала почти абсолютной. Периметр обсерватории теперь патрулировали военные. Не местные полицейские, а скуластые парни в камуфляже без опознавательных знаков, присланные, как он понимал, из того же ведомства, что и его «гости». Ему перекрыли все внешние каналы связи, отключили спутниковый интернет. Он был отрезан от Ани. Его мир сузился до размеров башни и до потока сырых данных с приборов, которые он уже не мог ни с кем сверить. Он был похож на астронавта на мертвой станции, взирающего на гибнущую Землю, без возможности послать хоть какой-то сигнал.

Именно в этот момент полного отчаяния, когда он уже начал подумывать, не сжечь ли все свои записи в печке, чтобы они не достались этим людям в камуфляже, случилось чудо. Маленькое, цифровое, хрупкое чудо.

Он сидел над чашкой холодного кофе, машинально просматривая локальные сетевые папки, куда раньше стекались данные с удаленных метеостанций архипелага. Большинство из них уже давно молчали — то ли сломанные, то ли отключенные. Но одна, самая отдаленная, «Станция «Зенит», расположенная в сотне километров к востоку, в глубине безлюдной тундры, вдруг подала признаки жизни. В папку загрузился файл. Не набор цифр, не график, а видеофайл. Огромный, сырой, без компрессии.

Сердце Эдварда екнуло. Он запустил проигрыватель.

Качество было средним, типичным для автоматической камеры наблюдения, предназначенной для контроля за оборудованием. На экране была видна часть помещения метеостанции — металлическая стена с приборами, стол, заваленный бумагами, и дверь, ведущая наружу. В кадре находился один человек — метеоролог Иварс, латыш, угрюмый и молчаливый мужчина лет пятидесяти, с которым Эдвард когда-то общался по радио. Иварс был одет в теплый свитер, он что-то записывал в журнал, из динамика на столе доносились хриплые позывные какой-то радиостанции.

И тут камера засветилась. Сначала просто белым, потом белый свет сменился на тот самый, знакомый Эдварду по спектрограммам, глубокий, зловещий пурпур. Иварс поднял голову, взглянул в окно. На его лице не было страха, лишь профессиональное любопытство. Он отложил журнал, подошел к окну и замер, глядя на небо. Пурпурный свет лился внутрь, заливая все вокруг нереальным, почти мистическим сиянием. Камера автоматически скорректировала экспозицию, и Эдвард увидел, как по лицу Иварса пробегают фиолетовые тени.

Первый час ничего не происходило. Иварс иногда почесывал руку, поправлял очки, снова смотрел в окно. Он выглядел абсолютно нормально. Эдвард, не отрываясь, смотрел на экран, мысленно сверяясь с часами. «Пурпурный порог» — два часа. Он был свидетелем его проверки.

На отметке один час пятнадцать минут Иварс впервые кашлянул. Сухо, резко. Он смахнул со стола невидимую пылинку. Потом кашлянул снова. И еще. Кашель усиливался, становился лающим. Он отошел от окна, сел на стул, его плечи содрогались от спазмов. Он достал платок, поднес его к губам, и когда убрал, на белой ткани алело пятно крови.

«Началось», — прошептал Эдвард, впиваясь в экран.

Иварс явно испугался. Он засуетился, попытался встать, но его ноги подкосились. Он снова рухнул на стул. Теперь он смотрел не на небо, а на свои руки. Кожа на них, в лучах пурпурного света, начинала странно темнеть. Не краснеть, как при ожоге, а именно темнеть, приобретая землисто-серый, а затем и чернильный оттенок. Он попытался стереть эту черноту, но она не сходила. Напротив, его пальцы начали сохнуть, сморщиваться.

Через час сорок минут от начала воздействия Иварс уже не мог сидеть. Он лежал на полу, скрючившись калачиком. Его тело били судороги. Из горла вырывались хриплые, клокочущие звуки. Его одежда, пропитанная потом, начала темнеть и обугливаться, словно от жара невидимого огня. Но в помещении было холодно, Эдвард видел пар от его дыхания в первые минуты записи.

Самый ужас начался на второй час. Судороги прекратились. Иварс лежал неподвижно. И тогда его тело начало стремительно усыхать. Кожа, уже почерневшая, плотно обтянула кости. Глаза запали глубоко внутрь орбит и погасли. Нос превратился в острый, черный клюв. Пальцы скрючились, как когти хищной птицы. Одежда истлела и осыпалась черной пылью, обнажив то, что еще несколько минут назад было человеческим телом, а теперь стало черной, сморщенной, обугленной мумией. Всего за два часа непрерывного воздействия здоровый, крепкий мужчина превратился в жуткий артефакт, в памятник самому себе.

Камера, безучастная ко всему, продолжала записывать. Пурпурный свет за окном медленно угас, сменившись привычной тьмой. В помещении осталась лежать лишь черная, искореженная фигура.

Эдвард сидел, онемев. Он знал теорию. Он вывел «порог» на бумаге. Но видеть, как эта абстрактная формула воплощается в жизнь, как математика смерти обретает плоть... это было невыносимо. Его тошнило. Он дрожал. Он видел во всех подробностях, что ждет любого, кто окажется под пурпурным сиянием дольше рокового лимита. Это была не просто смерть. Это было уничтожение, обращение в прах, в уголь, в ничто.

Он не знал, кто и зачем прислал ему это видео. Возможно, сама станция «Зенит» была оснащена системой автономной отправки данных по спутниковому каналу, который цензоры просмотрели. Возможно, это сделал кто-то из техников, кто имел доступ к архивам и решил прорвать блокаду молчания. Неважно. Факт был налицо. У него было неопровержимое доказательство.