Сияние

ГЛАВА 1

Над озером Имандра висел не просто холод. Висел абсолютный, пронизывающий до костей тишиной звук, который был громче любого крика. Воздух звенел от мороза, крошечные кристаллики льда сверкали в свете луны, будто рассыпанная по черному бархату неба алмазная пыль. И посреди этой ледяной, мертвой величественности жило небо.

Фантасмагорические полосы северного сияния, словно живые зеленые духи, извивались в вышине, то замирая, то пульсируя холодным, призрачным светом. Их отражение в черной, как отполированный обсидиан, воде озера было еще страшнее: казалось, что это был не отблеск, а вход в иное измерение, зыбкий и ненадежный. Лес на другом берегу стоял стеной непроглядного мрака, безмолвный и всевидящий. Он наблюдал. Ждал. В этой первобытной, почти нечеловеческой красоте заповедника таилось что-то древнее и равнодушное к маленьким человеческим радостям, страхам и желаниям, которые вот-вот нарушат хрупкую границу ночи.

Катя стояла на краю небольшого оврага возле берега озера и смотрела вверх, не моргая, позволив сиянию заполнить собой все – зрение, мысли, это щемящее чувство в груди. Руки в толстых варежках были спрятаны в карманах, в одном из которых лежал телефон. Она знала, что камера телефона никогда не сможет передать всю красоту этого места. Ее нужно было впитывать кожей, ощущать ее ледяное дыхание на ресницах и понимать, как ты ничтожен. Каждый год. Каждую зиму. Эти же валуны, эта же черная гладь, эти же всполохи, которые чужие фотографируют на память, а для нее они просто вечный декор к ее жизни. Декор к утренней дороге на работу, к походу в магазин, к скучным вечерам в четырех стенах. Сияние было похоже на гигантскую, прекрасную клетку. Она родилась в ней. И, кажется, умрет.

Катя обернулась к лесу, и ее взгляд скользнул к темным силуэтам у костра – к Ире, что занималась готовкой, к приезжим мальчишкам. К нему. «Москвич». Красивый, таинственный, другой. Увидит это чудо, восхитится, уедет и унесет с собой частичку этой ночи как диковинку. А для нее ночь останется целой. Непроглядной. Навсегда ее. И от этой мысли Кате стало невыносимо горько и одиноко. Захотелось закричать. Не от восторга. Для того, чтобы эту вечную давящую красоту наконец увидели по-настоящему. Не как туристы, а как узники. Как она. Мрачные мысли все сильнее заполняли пустоту внутри Кати, заставляя дрожать изнутри.

– Народ! Давайте сюда! Пропустите все! – закричала Катя, не в силах уже оставаться наедине с собой. Она сняла теплую варежку и достала из кармана зимнего комбинезона яркого розового цвета, сотовый телефон. В один клик она включила камеру, которая тут же принялась записывать северное сияние, разлитое по всему небу. Напускная восторженность должна была привлечь его внимание, а телефон как предлог, чтобы встретиться с ним снова и продемонстрировать, что она все еще одна из них.

– Ого, какое огромное! – поразился Егор, встав рядом с ней. Он расплылся в улыбке, глядя на ночное представление. – Ты снимаешь?

– Да, но пальцы уже замерзли. Холодно, блин! – Катя продолжала держать левой рукой в варежке телефон, а пальцы на правой попыталась согреть своим дыханием.

– Ну как тебе, Дорофеев?! – с весельем спросил их Кирилл, обрушившись на Катю и Егора, словно лавина. Он с разбегу вклинился между ними, ловко перекинув руки им на плечи и повиснув всей тяжестью, заставив их на мгновение пошатнуться. – Я тебе говорил, что в моем городе офигительное северное сияние! И вот оно! – Он поднял взгляд на расплывающееся зарево на небе.

– Да круто, и было б еще круче, если б не было так холодно, – поежился Егор, пытаясь сбросить со своего плеча Кирилла.

– Да ладно тебе, всего лишь минус двадцать пять! Тоже нашел мне мороз. Вон смотри, Катюха тут всю жизнь живет и не жалуется.

– А что мне жаловаться? У меня как будто выбор есть где жить, – с обидой ответила Катя и с легкостью высвободилась из хватки Кирилла. – Это у тебя родители всегда при деньгах, вот и сплавили в Москву учиться. – Катя выключила телефон и, развернувшись на каблуках, отправилась обратно к лагерю отогревать руки.

– Ой, да ладно тебе. Обиделась что ли?! – крикнул ей вдогонку Кирилл, но Катя лишь отмахнулась от него рукой.

Катя чувствовала не столько обиду, сколько белую, холодную зависть. Такие, как Кирилл, всегда могли вырваться из Мончегорска – маленького заполярного городка, зажатого между сопками и озерами, и начать жизнь с нуля где угодно. У нее же выбора не было.

Она жила с матерью, которая вкалывала на двух работах, чтобы поднять Катю и младшего брата, когда десять лет назад их бросил отец. Сама Катя пробилась на бюджет в филиал Мурманского арктического университета и теперь, чтобы не потерять место и получать стипендию, была вынуждена штудировать учебники с утра до ночи. Ее жизнь была тщательно расчерченным маршрутом: дом – университет – библиотека – дом.

В отличие от нее, Ирка, ее лучшая подруга и одноклассница, после девятого класса ушла в техникум, а потом устроилась в местный магазин. Спокойно жила в доставшейся по наследству от бабушки квартире, и единственной ее заботой теперь был поиск «того самого» жениха, который, впрочем, менялся у нее почти каждые две недели. Ира была бойкой, стремительной, с длинными ногами и острым языком, который никогда не подводил. Но в ее сердце прочно и навсегда поселился Кирилл – ее школьная, первая и, как она была уверена, единственная любовь. Кате даже пришлось утешать ее несколько лет назад, когда тот после одиннадцатого класса, проведя с Ирой все лето, молча и без объяснений укатил учиться в Москву.

АРТЫ К ГЛАВЕ 1

ГЛАВА 2

В лагере царила безмятежная тихая обстановка. Ира и Катя сидели у костра. В котелке доваривалась гречневая каша с мясом. Ира помешивала ее ложкой, чтобы та не пригорела.

Катя размышляла о Егоре, и эти мысли разрывали ее на части. С одной стороны, стать для него девушкой на одну ночь не в ее правилах. Это было бы предательством по отношению к самой себе. Но, с другой стороны, он манил. Он смотрел на нее так, как не смотрел никто. Егор словно видел ту самую боль, усталость и внутреннюю крепость, которые она так тщательно прятала ото всех. В его взгляде не было жалости, он будто уже все знал. И эта молчаливая загадка, это немое обещание понимания, тянуло ее к нему с силой, против которой доводы разума казались хрупкими и неважными. Ей отчаянно хотелось подойти ближе, разгадать эту тайну, и в этом желании таился не только интерес, но и смутная, пугающая надежда.

– Кать, ты че мнешься? Ты разве не видишь, как этот москвич на тебя смотрит? – постучав черпаком по котелку и сбрасывая с него остатки гречки обратно, спросила Ира, прерывая затянувшееся между ними молчание.

– Вижу, не слепая. Только что толку? Завтра вернемся в город, потом у него с Кириллом еще пара экскурсий, а после они уедут и поминай как звали. – Катя сложила руки на груди и поежилась от холода, чуть наклонившись ближе к костру.

– Ох и дура ты, Катя! Если хочешь уехать из Мончегорска, то вот твой шанс! Хватай мужика и вали с ним в Москву! Не сейчас заберет, так позже, главное завоюй его сердце.

– Сердце… – выдохнула Катя, наблюдая, как струйка пара, выпущенная изо рта, медленно растворяется в ледяном воздухе. – Как будто это так легко сделать. Для тебя-то раз плюнуть, а мне с моим характером… гиблое дело, – надулась Катя еще сильнее.

Ира недовольно фыркнула и закатила глаза, подставив руки огню.

– Так ты это, проще будь. А то вон, глянь на себя, надулась как ежик, скрутилась в клубок, выставила иголки, и ни с какой стороны к тебе не подойти. Весь день только и делаешь, что с Кириллом пререкаешься вместо того, чтобы Егорку обхаживать, – усмехнулась Ира под конец. – Мне вот Киря нужен, люблю его и все тут. А он за каждой юбкой бегает, которая перед ним ноги раздвинуть готова. Ну ничего, я на него еще найду управу.

– А не боишься, что он тебя снова бросит? Как в прошлый раз? Вещички соберет и уедет в свою Москву… – Катя подняла обледеневшую ветку и стала ковырять ею угли.

– Боюсь, да. Но что поделать: волков бояться – в лес не ходить. Подумаешь, сердце разбил… Ну и что? Только сильнее стало. Теперь оно у меня, знаешь, боевое! – Ира погрозила в темноту крепким кулаком в теплой перчатке, и в ее улыбке мелькнула знакомая всем бесшабашность, которая всегда скрывала боль чуть глубже, чем хотелось бы показать.

– И всем своим мужикам ты за это сердца разбиваешь? – хмурясь, спросила Катя. – Чтобы закалить свое? Или просто местью занимаешься?

Ира уже собиралась парировать, но в тот же миг за палатками резко хрустнула ветка. Обе девушки вздрогнули и синхронно обернулись на звук. В просвете между деревьями мелькнула и растворилась в ночи черная, бесшумная тень.

– Кирилл?! – спросила Катя в темноту, ища глазами источник шума в лесу.

Прежде чем Катя успела сдвинуться с места, Ира вышагнула вперед, зажав в руке черпак, как дубину. Ее взгляд, острый и грозный, прорезал плотную завесу темноты за палатками.

– А ну-ка, вылезайте из леса, оба! – прогремел ее голос, нарушая лесную тишину. – Или я этим черпаком отобью вам все желание шутить так, что колокольный звон покажется вам шепотом на ушко!

Ручка черпака хрустнула в ее сжатой ладони, выдавая нешуточные намерения.

– Че за шум, а драки нет? – спросил Кирилл, появившись с Егором со стороны озера.

– Вы зачем нас в лесу пугаете?! – разозлилась Катя и накинулась с кулаками на Кирилла.

Ира невольно закатила глаза и тяжело вздохнула.

Кате дорогу перекрыл Егор и поймал ее за запястья. Она ощутила, какими ледяными были его руки и куртка.

– Почему ты мокрый? – Боевой настрой Кати тут же угас, а голос предательски дрогнул, выдавая ее страх. Встретившись взглядом с Егором, она тут же отступила, но при этом успела злобно зыркнуть на Кирилла, который в ответ лишь ухмыльнулся.

– Да в озеро случайно упал, – пожав плечами ответил Егор и тут же уселся у костра греть руки.

– Случайно? – поставив руки на пояс, спросила с грозным видом Ира и перевела взгляд на Кирилла.

– Я не при чем, – Кирилл поднял руки и сел рядом с Егором у костра. Он попытался ухватиться за крышку котелка, но тут же обжегся. – Ай! – Кирилл опустил пальцы в снег.

– Так тебе и надо, – усмехнулась Ира. – Нечего в котелок без спросу лазить.

– Ох, Ирка, тяжело будет твоему мужику с тобой сладить! Сживешь же его со свету, – покачал головой Кирилл.

– Со свету не сживу, а вот под каблук возможно поставлю, – парировала она, снимая с котелка крышку.

ГЛАВА 3

Кирилл несся по лесу, по узкой, но натоптанной тропе, резко контрастировавшей с белизной сугробов. Заповедник был паутиной таких тропинок и перекрестков, где сбился бы не то, что приезжий, но и даже местный. Мысль о Егоре, который мог сейчас плутать в этой мерзлой чащобе, с неприятным ощущением подобралась к горлу Кирилла. Но этот страх был мимолетен. Он знал эти ходы как свои пять пальцев. Каждый поворот, каждый скрипучий сук – все было своим, родным, предсказуемым с детства.

– Егор! – закричал на бегу Кирилл, мысленно проклиная Иру за ее истерику.

Они прекрасно провели время в палатке, и все было бы идеально, если бы после, в тишине спальника, Ира не заговорила о будущем. «О каком будущем?» – почти физически ощутил Кирилл ком в груди. Он был статным жеребцом на воле, в самом соку, жаждущим объять все, что может предложить жизнь. Мысли о семейном якоре вызывали у него желания рвануть прочь. Но именно это Ира и чувствовала, что лишь она способна его обуздать. Этот страх, этот пресс ответственности и заставил его два года назад молча укатить в Москву. Кирилл яростно тряхнул головой, отгоняя неприятное осознание того, что может он просто оказался трусом? В этот момент он заметил впереди мелькнувший среди деревьев огонек фонарика и знакомую фигуру Егора.

– Егор! – закричал он со всей силы.

Последнее, что увидел Кирилл, как Егор обернулся на него и ослепил ярким лучом света. А после последовал сильный и больной удар по голове, отчего весь остальной мир погрузился во тьму.

***

Егор всматривался в темноту позади себя, откуда раздался голос Кирилла, но его не видел.

– Кирилл! ­– закричал он, водя фонариком по лесу.

Он еще несколько секунд постоял на месте, и сочтя, что ему показалось, побежал туда, где в последний раз видел Иру.

– Ира! – Егор бежал вперед, подсвечивая себе дорогу.

Тропинки петляли, сливались и разветвлялись. Егор сбился со счета, где свернул, и его охватил страх заблудиться. Он вынужден был часто останавливаться, высматривая на снегу хоть один свежий след Иры. Так, свернув налево, он внезапно вдохнул прямо в лицо теплое облачко мелкой пыльцы или праха, будто лес выдохнул на него своим гневом. Машинально глотнув воздух, он отмахнулся и увидел ее.

Ира стояла впереди, на перекрестке, где кроны расступались, открывая кусок неба. Она кружилась на месте, раскинув руки, и хохотала. Громко, надрывно, неестественно. Ее взгляд был прикован к ползущим по небу зеленым сполохам.

Егор хотел подойти, но земля ушла из-под ног. Все поплыло и закачалось. Лес ожил, стволы закружились вокруг него темным хороводом. Сияние то накатывало вплотную, то отплывало. Звезды завертелись в бешеном калейдоскопе. И от этого стало дико, истерично смешно. Где-то на дне сознания что-то пыталось крикнуть, шевельнуться, но мысль растекалась, как вода.

Егор, пошатываясь, подошел к Ире и начал кружиться вместе с ней. И тут среди деревьев замерцали ветвистые очертания огромных оленьих рогов. Они приближались, а в их тени горели две красные точки, будто угли. Егор пытался крикнуть Ире, привлечь внимание, но та замерла, уставившись в небо пустым, восторженным взглядом.

Фигура с рогами менялась на глазах, выпрямлялась, росла, превращаясь в исполинского человека, закутанного в грубые шкуры. Сквозь хохот и дурман в мозгу Егора вспыхнуло имя Мяндаша, о котором ему рассказывала Катя.

Инстинкт самосохранения пробился сквозь туман в голове. Егор, спотыкаясь, поднял с земли увесистую палку. Чудовище обошло их по кругу и направилось к Ире. Та обернулась к Егору, махнула рукой с пустой улыбкой. И в тот же миг Мяндаш протянул к ней лапу с темными, острыми когтями. Движение было одним, плавным и невероятно быстрым. Голова Иры отделилась от плеч с тихим, влажным звуком. Фонтан теплой крови хлестнул Егору в лицо, залил куртку и штаны.

Егор захохотал. Дико, неконтролируемо, чувствуя, как смех рвется из горла помимо его воли. Ему казалось, что и Ира смеется, точнее ее голова, которую Мяндаш держал за волосы, а она смотрела на него с той же безумной улыбкой.

Существо медленно повернулось к нему. Егор, захлебываясь хриплым смехом, отмахнулся палкой, попятился, развернулся и бросился бежать, не разбирая дороги, назад в черную чащу. Ему казалось, что Мяндаш тихо насмехается над ним.

***

Кирилл вернулся в лагерь, держась за разбитую голову, где к нему тут же подбежала Катя.

– Что произошло? – опешила Катя, при виде раненого Кирилла.

– Да хрен его знает, – прокряхтел он, усаживаясь на бревно у костра. – Я искал Иру с Егором, а как только нашел Егора, так тут же получил палкой по голове.

– Кто тебя ударил? Он? Или Ира? – пыталась разобраться в ситуации Катя.

– Да не знаю я! – Кирилл скорчился от боли, сильнее прижимая руку к голове.

– Дай посмотрю, – Катя осторожно принялась осматривать рану на голове Кирилла. – Шишка будет большой, но жить будешь. Нужно обработать ее.

АРТЫ К ГЛАВЕ 3

ГЛАВА 4

Полицейский участок в Мончегорске встретил Федора запахом сырой одежды, дешевого кофе и застарелой усталости. Ремонт здесь делали недавно – стены свежевыкрашены, пластик оконных рам еще не пожелтел, – но специфика работы уже успела оставить свои следы. Царапины на краске, потертый линолеум, черные полосы от подошв берцев. Все как везде.

Федор шел по коридору, и ловил на себе мимолетные взгляды снующих мимо оперативников. Эти взгляды он знал хорошо. Не в первой отправляли на расследование в маленькие провинциальные городки. В них откровенно читались холодная настороженность и презрение. «Москвич. Прислали. Сверху». Здесь не спрашивали, кто он и зачем. Здесь уже все решили.

Он сам был одет так же, как они: пуховик, теплые штаны с подкладкой, шапка, купленная в спешке перед вылетом. Но это не имело значения. Чужака видно не по одежде. Чужака видно по тому, как он смотрит по сторонам, как ищет таблички на дверях, как осторожно ступает по чужой территории. Федор старался держаться приветливо, здоровался, даже улыбался, но в ответ получал только короткие, сухие кивки головой.

Кабинет начальника он нашел быстрее, чем рассчитывал. Стучаться пришлось всего пару раз, прежде чем низкий, чуть сиплый голос произнес:

– Входите.

За длинным столом Т-образной формы сидели двое в гражданском: женщина лет тридцати с короткой стрижкой и плотно сжатыми губами, и мужчина постарше, с усталыми глазами и сединой в висках. Их принадлежность к органам выдавали не столько портупеи с кобурами, сколько особая, въевшаяся в кожу манера держать спину прямо даже когда сидишь. Во главе стола, откинувшись в кресле и сложив руки на животе, сидел сам начальник – подполковник Анисимов Павел Петрович.

Федор невольно задержал на нем взгляд дольше, чем следовало. Когда-то, почти двадцать лет назад, Анисимов служил в уголовном розыске Мурманска. Федор тогда, студентом-практикантом, ездил с ним на выезд. Дело о браконьерах. Мелочь, пустяк, но запомнилось, как Анисимов, здоровенный, как медведь, молча перевязывал раненую собаку, которую нашли на месте преступления. Пес смотрел на него так, будто знал: этот не бросит.

Сейчас Анисимов почти не изменился. Те же выпученные глаза, те же густые усы. Только форма обтягивала тучную фигуру туже, а галстук, перевалив через солидный живот, волнообразно поднимался к шее. И взгляд стал другим. Раньше в нем было любопытство. Теперь – только тяжелая, многолетняя усталость.

Анисимов смотрел на Федора без удивления, без тепла, но и без той ледяной настороженности, что провожала его по коридору. Смотрел как на неизбежное.

– Кравцов, – начальник кивнул на единственный свободный стул. – Садись. С прибытием, кстати.

Федор кивнул, снимая куртку. Оперативники молча провожали его взглядами. Женщина смотрела открыто враждебно. Мужчина – изучающе, будто прикидывал, сломается этот московский или нет в их суровом маленьком городке, где не работали столичные методы и правила.

– Маркова, – Анисимов кивнул в сторону женщины. – Продолжайте.

Она, бросив мимолетный взгляд на Федора, взяла папку. Читала Маркова четко, сухо, с намеренной протокольностью. Каждое слово отскакивало, как удар.

– Судя по показаниям свидетелей, подозреваемый вернулся в лагерь около десяти часов вечера. Вся его одежда была испачкана в крови жертвы – Ирины Перовой. Позже это подтвердила экспертиза. Само тело до сих пор не найдено. Водолазы уже третий день обыскивают озеро. Результата нет. – Она подняла глаза от бумаг и посмотрела прямо на Федора.

Федор слушал в пол-уха. Все это он и так уже знал из отчета. Он осмотрелся. Кабинет был обставлен минималистично: сейф в углу, стол, стулья, портрет президента с чуть скошенной рамой. На подоконнике – засохший цветок в горшке. Кто-то пытался его спасти, но бросил на полпути.

Маркова закончила доклад. В кабинете воцарилась тишина и три пары глаз уставились на него.

– Так, ладно, – Анисимов качнулся в кресле, скрипнув кожей. – Для начала, наверное, надо было познакомиться… – Он махнул рукой в сторону Федора. – Капитан Кравцов, следователь из Москвы. Прислан для помощи в этом расследовании. Федор, это Елена Маркова и Евгений Волков.

– Можно просто Женя, – добавил Волков и протянул Федору руку, которую тот крепко пожал.

– Они ведут это дело, – продолжил Анисимов. – Присутствие капитана, я надеюсь, вам двоим объяснять не надо. Учитывая, кто проходит главным подозреваемым.

Маркова не выдержала.

– Что, отмазывать приехали? – Голос у нее был звонкий, резкий, как у школьной учительницы. – Папаша в министерстве уже нажал куда надо?

Федор посмотрел на нее. Маркова с вызовом держала взгляд. Красивая, злая, с тем особенным напряжением в скулах, какое бывает у женщин на этой работе, когда им приходится доказывать втрое больше, чем мужикам. Федор таких видел много. Они обычно правы, но им редко верят.

Он задумался на мгновение, рассматривая потолок, потом слегка усмехнулся своим мыслям и вернул взгляд на Маркову.

ГЛАВА 5

За трое суток, прошедших с момента трагедии, заповедник словно решил замести все следы человеческого присутствия. Снег валил, почти не переставая, крупными, ленивыми хлопьями, которые ложились ровным, нетронутым покрывалом на тропы, сугробы, на сами воспоминания о той ночи.

Федор Кравцов стоял на краю просеки, куда их привел навигатор. Дорога сюда заняла почти два часа. Вездеход с трудом пробивался через наметенные заносы, и теперь, заглушив мотор, они оказались в полной, давящей тишине. Времени суток здесь давно уже не существовало – только бесконечные сумерки, растянувшиеся на недели. Полярная ночь взяла Заполярье в свои владения, и даже в тот час, который на Большой земле считался полуднем, небо оставалось густо-синим, почти черным, лишь у самого горизонта разбавленным мутной, болотной полосой – единственным намеком на то, что солнце где-то там, за горизонтом, все еще существует.

Федор поднял голову. Северного сияния сейчас не было, вместо него только ровная, тяжелая темень, набухшая снеговыми тучами. Но он помнил его. Помнил так отчетливо, будто видел вчера. Зеленые, фиолетовые, иногда алые ленты, которые плясали над головой, когда он был пацаном и жил на Севере. Тогда они казались чем-то обыденным, почти скучным. Ну светится небо, и что? А потом он уехал в Москву, и двадцать лет это небо над головой было просто черным. Или серым. Или звездным, но обычным. А эти пляшущие огни остались только в памяти и в редких командировках, от которых он уже успел отвыкнуть. Отвыкнуть от этого холода, от этой давящей тишины, от этого странного чувства, что время здесь течет иначе – медленнее, тягучее, как замерзшая смола.

Он тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и двинулся вглубь леса, проваливаясь в свежие сугробы почти по колено.

Воздух здесь был особенный – плотный, холодный, с едва уловимым запахом прелой хвои и чего-то еще, неуловимого, что местные называют «дыханием земли». Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Ни птиц, ни ветра, только хруст снега под ногами, грубый и неуместный в этом замершем мире. В полярную ночь лес не просто молчит, он затаивается. Все живое словно уходит в спячку, вглубь, оставляя поверхность во владении холода и тьмы.

Маркова и Волков шли следом, стараясь не отставать. Елена то и дело вглядывалась в темноту между стволов, и Федор видел в ее лице то, что сам чувствовал каждой клеткой – настороженность, почти суеверный страх, который этот лес внушал даже бывалым. Волков, напротив, держался собранно, сверяясь с навигатором и иногда подсвечивая дорогу фонариком, хотя в этом и не было особой нужды, глаза уже привыкли к вечным сумеркам.

Они вышли на перекресток троп. Или то, что от них осталось. Снег скрыл очертания, но само место читалось через просвет в кронах, расходящиеся в четыре стороны ровные линии, угадываемые под белой пеленой. Здесь было чуть светлее, чем в чаще, потому что небо открывалось шире, но этот свет был мертвым, синевато-серым, как старая простыня.

Федор остановился, оглядываясь. Даже спустя дни, даже под слоем свежего снега это место дышало чем-то нехорошим. Оно не кричало, не предупреждало, оно просто смотрело. Молча, выжидающе, как смотрит старый, уставший хищник на зазевавшуюся добычу. В полярной ночи все выглядит иначе. Предметы теряют четкость, границы размываются, тени становятся глубже и кажутся живыми. Каждый куст, каждая коряга могут притвориться тем, кем не являются.

– Здесь, – тихо сказал Волков, хотя координаты еще не подтвердили. – Следы крови были здесь.

Маркова подошла ближе, доставая камеру. Вспышка на мгновение вырвала из темноты стволы деревьев, заставив их отбросить длинные, искаженные тени. Волков с сомнением оглядел ровную белую поверхность.

– Тут все замело. Даже если что-то и было, то теперь не найдем.

Федор присел на корточки, снял перчатку и коснулся снега голой рукой. Ладонь тут же защипало от холода. Он провел пальцами по поверхности, словно пытаясь нащупать то, что скрывалось под ней, не физические следы, а саму память места.

– Не все, – ответил он, поднимаясь. – Кровь – это не просто жидкость. Она въедается в землю. Даже если снег скрыл, земля помнит.

– Вы прямо шаман, – усмехнулась Маркова без злобы, скорее устало.

– Шаман, не шаман, – Федор указал на деревья, окружающие поляну, – а вот туда нам надо смотреть. Не вниз. Вверх.

Они подняли головы. Ветви сосен, раскидистые, мощные, кое-где образовывали естественные площадки на высоте двух-трех метров. Снег лежал на них плотными шапками, скрывая то, что могло остаться. В темноте полярной ночи эти наросты казались притаившимися существами – горбатыми, молчаливыми, терпеливыми.

– Если он затащил тело наверх, – задумчиво произнес Волков, – то следы на земле не главное.

– Именно, – кивнул Федор. – И если наш гость знает эти места, он знает и то, что снег скроет все. Но у него было мало времени. Он не мог уйти далеко с телом.

Маркова сделала несколько кадров, потом опустила камеру и обвела взглядом поляну.

– Жуткое место, – сказала она тихо, будто самой себе. – Я тут уже была, и каждый раз... мурашки. Особенно в эту темнотищу.

АРТЫ К ГЛАВАМ 4-5

ГЛАВА 6

Дом Кати стоял на окраине Мончегорска, в квартале старых пятиэтажек, где дворы вечно тонули в сугробах, а редкие фонари чахлым желтым светом пытались пробить полярную ночь. Третьи сутки после возвращения из заповедника Катя почти не выходила из своей комнаты.

Она лежала на кровати, уставившись в потолок. За окном было темно – всегда темно, хоть утром, хоть вечером. Полярная ночь не делала скидок на человеческое горе. Северное сияние, которое еще несколько дней назад казалось символом свободы, теперь висело над городом немым укором. Катя не подходила к окну. Не хотела его видеть.

В комнате царил полумрак. Свет она не включала, только тусклый ночник на прикроватной тумбе бросал желтоватое пятно на стену. На столе остывала нетронутая тарелка с супом, которую мать принесла еще утром.

В коридоре послышались шаги, потом осторожный стук в дверь.

– Кать, – голос матери был тихим, вкрадчивым, будто она боялась спугнуть дочь, – может, поешь хоть немного? Я котлет разогрела.

Катя не ответила. Она слышала, как мать вздохнула за дверью, как постояла немного в нерешительности, а потом шаги стихли, удаляясь в сторону кухни.

Через минуту донесся другой голос – резкий, раздраженный, с подростковой хрипотцой:

– Мам, ну сколько можно? Она там третий день лежит! В универ не ходит, жрет через раз. Ей что, смерть Иркина от этого легче станет?

– Дима, не смей так говорить! – шикнула мать. – У человека горе, лучшая подруга погибла...

– Ага, а у меня, блин, сестра в зомби превратилась! – не унимался брат. – Я тоже, между прочим, Ирку знал! Нормальная девка была. Но лежать пластом и морить себя голодом – это делу не поможет.

Катя зажмурилась. Диме было пятнадцать, и в последнее время его подростковый максимализм бил через край. Он не понимал и не мог понять, что значит потерять человека, с которым ты выросла, с которым делила все: секреты, радости, обиды. Иру нельзя было заменить, нельзя было просто «пережить и забыть».

Из коридора донесся звонок в дверь. Катя услышала, как мать пошла открывать, потом приглушенные голоса, и через минуту осторожный стук снова, но уже увереннее.

– Кать, там к тебе... – мать запнулась, – Кирилл пришел.

Катя медленно села на кровати. Кирилл? Зачем?

– Пусть войдет, ­– хрипло сказала она, понимая, что голос после долгого молчания звучит чуждо.

Дверь приоткрылась, и в проеме показался Кирилл. Выглядел он не лучше Кати – осунувшийся, с темными кругами под глазами, небритый. Обычная его самоуверенность куда-то исчезла, осталась только растерянность.

– Привет, – сказал он тихо, переминаясь с ноги на ногу. – Можно?

– Заходи, – Катя кивнула на стул у стола.

Кирилл вошел, прикрыл за собой дверь и сел. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга. Потом он перевел взгляд на нетронутую тарелку.

– Не ешь?

– Не хочу, – коротко ответила Катя.

– Понимаю, – Кирилл вздохнул. – Я тоже... третьи сутки кусок в горло не лезет. Следователи замучили, мать рыдает, отец молчит. А я все время думаю – как так вышло? Мы ж просто отдохнуть поехали, красоту посмотреть...

Он замолчал, сжал кулаки.

– Слушай, – Катя пристально посмотрела на него, – ты поэтому пришел? Поговорить?

Кирилл поднял на нее глаза, и в них Катя увидела то, чего не ожидала – страх. Настоящий, не наигранный страх.

– Я хочу понять, Кать. Ты Ирку лучше всех знала… Скажи... мог Егор ее убить?

Катя вздрогнула, будто от удара. Она и сама задавала себе этот вопрос сотни раз за последние дни, но услышать его от другого человека было невыносимо.

– А ты сам как думаешь? – спросила она глухо.

– Клянусь тебе, – Кирилл подался вперед, сжимая край стола, – я Егора два года знаю. Мы в одной группе учимся, в одной общаге постоянно тусовались, потому что с родаками он жить не хотел. Он мухи не обидит! Если кто на него полезет, то он скорее уйдет, стерпит, но драться не станет. А тут – убить?! Отрубить голову?! – Кирилл покачал головой. – Не верю. Просто не верю.

– Но он вернулся весь в крови, – тихо сказала Катя. – С палкой. И говорил... про Мяндаша, про то, как тот голову Ире снес.

– А ты видела его лицо? – Кирилл в упор посмотрел на нее. – Он сам не свой был. Стеклянный, пустой. Я таких только в кино видел, когда люди под...

Катя неуверенно решила перебить Кирилла.

ГЛАВА 7

СИЗО в Мончегорске находилось в старом здании на окраине города – сером, приземистом, с облупившейся краской и решетками на окнах, которые в полярную ночь казались особенно зловещими. Федор Кравцов предъявил документы дежурному, прошел через металлодетектор и в сопровождении конвоира спустился по длинному коридору в следственный корпус.

Здесь пахло сыростью, хлоркой и еще чем-то неуловимо тоскливым, тем особым запахом мест лишения свободы, который не выветривается десятилетиями. Лампы дневного света гудели ровно, мертвенно, высвечивая казенные стены и железные двери с глазками.

– Дорофеев? – переспросил конвоир, молодой парень с уставшим лицом. – Третьи сутки у нас. Тихий, не бузит. Только... странный какой-то. В угол забился и сидит. На допросы ходит, но смотрит как... ну, будто не здесь он.

– Понял, – кивнул Федор. – Открывайте.

Камера для допросов была небольшой: стол, три стула, лампа под потолком. На одном из стульев, вжавшись спиной в спинку, сидел Егор. Он был в той же одежде, в которой вернулся из леса четыре дня назад: пуховик с темными, почти черными разводами засохшей крови, такие же штаны, грязные ботинки. Новую форму ему еще не выдали. То ли забыли, то ли не посчитали нужным.

Егор поднял голову на звук открывающейся двери. Взгляд у него был затравленный, бегающий, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, переживших то, что не укладывается в голове. Он сжался еще сильнее, будто пытался стать меньше, незаметнее.

– Егор? – Федор вошел, стараясь не делать резких движений. – Меня зовут Федор Кравцов. Я следователь из Москвы.

Егор молчал, только смотрел на него настороженно.

– Я пришел поговорить, – Федор сел напротив, положив пустые руки на стол, показывая, что никаких записей, никаких протоколов пока нет. – Не как следователь. Как человек, который хочет разобраться, что там случилось.

Егор дернул плечом, но ничего не ответил. Федор выдержал паузу, потом спросил:

– Холодно тут у вас, да? – он кивнул на тонкую куртку парня. – Новую одежду еще не дали?

– Не надо мне ничего, – голос Егора был хриплым, срывающимся. – Я... я не знаю, что там было. Не помню почти. А если помню – это... это бред какой-то.

– Расскажи, – Федор говорил мягко, без нажима. – Даже если бред. Мне важно услышать все, что ты помнишь.

Егор закрыл глаза, и Федор увидел, как его пальцы вцепились в край стола, побелели.

Парень молчал, погрузившись в себя, но в какой-то момент видимо что-то для себя решив, снова посмотрел на Федора с настороженностью. Потом горько усмехнулся, покачал головой.

– Из Москвы, значит, – голос его звучал хрипло, с надрывом. – Местные меня уже три дня допрашивают. Смотрят, как на убийцу. А теперь еще и московский следователь явился. – Он дернул плечом. – Вы тоже решите, что я с катушек съехал. Все так думают.

Федор откинулся на спинку стула, разглядывая парня спокойно, без осуждения.

– А я не все, – сказал он просто. – Я вообще не люблю решать за других, не разобравшись. И в «слетел с катушек» не верю. Люди редко сходят с ума просто так. Обычно на то есть причины.

Егор поднял на него глаза, в них мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же погасло.

– Легко говорить. Вы мою историю не слышали.

– Так расскажи, – Федор сел напротив, положив руки на стол ладонями вверх, открыто. – Я пришел не обвинять. Мне нужна правда. Какая бы она ни была. Даже если она звучит как бред. Даже если ты сам в ней сомневаешься.

Егор долго смотрел на него, пытаясь понять, не ловушка ли это. Потом глубоко вздохнул и начал рассказывать.

– Мы поехали в заповедник, – начал он медленно, будто вытаскивая каждое слово из глубины. – Я, Кирилл, Ира, Катя. Хотели увидеть сияние. Кирилл говорил, что это... что это надо увидеть обязательно. Я из Москвы приехал, первый раз на Севере.

– Зачем приехал? – спросил Федор.

Егор открыл глаза, посмотрел на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то живое, не забитое страхом.

– Сбежал. От родителей, от учебы, от... от всего. Они мне всю жизнь расписали по минутам: куда идти, с кем дружить, кем стать. А я просто хотел... свободы. Хоть на неделю. Кирилл предложил, я сразу согласился. Не думал даже.

Федор кивнул, показывая, что понимает.

– Ну и как тебе свобода?

Егор горько усмехнулся:

– Попал в тюрьму. Настоящую. – Он обвел взглядом стены камеры. – Лучше бы я дома сидел, честное слово. Отец меня убьет, когда узнает. Он же замминистра, у него все по расписанию, по правилам. А тут – сын в убийстве подозревается.

– Насчет отца не переживай, – Федор подался чуть вперед. – Это он меня к тебе и прислал.

Егор уставился на него недоверчиво.

ГЛАВА 8

Утро в полярную ночь понятие условное. За окном все та же непроглядная темень, только часы на телефоне показывают девять утра, а значит, пора вставать. Катя проснулась от виброзвонка. Кирилл скинул сообщение: «Жду внизу через пятнадцать минут».

Она подошла к окну, раздвинула шторы. Во дворе, под желтым светом единственного фонаря, стоял здоровенный туристический внедорожник с логотипом семейной компании Кирилла на дверце. Сам Кирилл курил, прислонившись к капоту, и, заметив ее силуэт в окне, помахал рукой – давай, мол, выходи.

Катя быстро натянула теплый свитер, поверх пуховик, шапку, шарф, выскочила в коридор. Брат стоял на кухне, намазывая масло на хлеб, и сонно хлопал глазами.

– Ты куда намылилась в такую рань? – спросил он, заметив, что сестра не просто выходит в магазин, а собирается основательно.

– Не твое дело, – отрезала Катя, направляясь в кладовку.

Дима проводил ее взглядом и чуть бутербродом не подавился, когда увидел, что сестра достает с верхней полки отцовское ружье в чехле и коробку с патронами.

– Ты охренела? – выдохнул он. – Мать же запретила его трогать!

– А ты помалкивай, – Катя поставила ружье рядом с большим рюкзаком, сверху прикрыла старым свитером. – Или я расскажу маме, чьи сигареты она нашла на лестничной клетке месяц назад.

Дима открыл рот, закрыл. Помялся, но любопытство пересилило.

– Кать, ну скажи хоть, куда собралась? Чтобы я знал... ну, где искать, если что. – Он посерьезнел. – Ирку убили, мало ли что.

Катя замерла у двери, борясь с собой. С одной стороны, брата впутывать нельзя. С другой... а вдруг что-то случится? Хоть кто-то будет знать.

– Ладно, – сдалась она. – Только молчи. Мы с Кириллом едем в лес. Искать следы. Там, где Иру... ну, где это случилось. Тело так и не нашли…

Дима присвистнул:

– Вы с дуба рухнули? Полиция уже там все облазила. Вон в городском чате только и обсуждают, что ничего не обнаружили.

– Полиция ищет там, где удобно, – Катя поправила лямку рюкзака. – А мы будем искать там, где надо. Ирка была моей подругой. Я не могу просто сидеть и ждать.

Дима хотел еще что-то сказать, но передумал. Только кивнул:

– Будь осторожна.

– Буду. Матери ни слова.

Она выскользнула за дверь, пока мама еще не вернулась со смены. Дима постоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, потом покачал головой и поплелся в свою комнату к компьютеру. Но беспокойство не отпускало, и он то и дело поглядывал в темное окно, за которым скрылась сестра.

На улице Кирилл уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Все пучком? – спросил он, забирая у Кати рюкзак и ловко пряча его в багажник. Ружье отправилось туда же – под старый брезент, рядом с запасной канистрой и буксировочным тросом.

– Да, брат только видел, но он не выдаст, – Катя уселась на пассажирское сиденье. – Поехали.

Кирилл уже завел мотор, когда зазвонил его телефон. Он глянул на экран, нахмурился и ответил:

– Да? Что?.. Сейчас?.. Понял.

– Что случилось? – Катя напряглась.

Кирилл повернулся к ней с очень странным выражением лица – смесь облегчения и растерянности:

– Это из СИЗО. Егора выпускают. Под подписку. Надо забрать.

– Так поехали! – Катя даже подалась вперед. – Быстро!

Внедорожник развернулся и, взвизгнув шинами по снегу, помчался через весь город.

СИЗО встретило их серыми стенами, колючей проволокой поверху и мрачными фонарями, которые в полярной ночи горели круглые сутки, создавая иллюзию вечера, который никогда не кончался.

Егор вышел из тяжелой металлической двери, щурясь от света фар. Он был все в той же одежде, небритый, осунувшийся. Но глаза... глаза уже не были стеклянными. В них читалась усталость, страх, но еще – какое-то подобие жизни.

Кирилл шагнул к нему, молча обнял. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине. Егор на мгновение зажмурился, будто боялся, что это сон.

Катя стояла в стороне, не зная, как себя вести. Егор встретился с ней взглядом, и она увидела в его глазах то, от чего у нее сжалось сердце. Вину. Настоящую, тяжелую вину человека, который не смог предотвратить беду.

– Катя... – голос Егора сел. – Я… прости. Я не смог ее спасти. Я ничего не смог сделать.

Катя подошла ближе, положила руку ему на плечо.

– Ты жив. Ты на свободе. И это сейчас главное. Остальное... с остальным мы разберемся.

Егор хотел что-то добавить, но Кирилл оглянулся по сторонам и скомандовал:

– Потом разговоры. В машину, быстро. У меня такое чувство, что на нас тут все пялятся.

ГЛАВА 9

Старые пятиэтажки на улице Комсомольской стояли здесь с семидесятых –облупившиеся, но все еще крепкие, с толстыми стенами и узорчатыми решетками на окнах первого этажа. Федор Кравцов остановил машину у подъезда, заглушил мотор и несколько минут сидел неподвижно, глядя на знакомый до боли двор.

Здесь ничего не изменилось. Те же корявые тополя, те же ржавые качели, та же скамейка у подъезда, на которой они когда-то сидели с Лидией Ивановной, пили чай из термоса и говорили о жизни. Двадцать лет прошло, а двор будто законсервировался во времени, как и весь этот город.

Федор глубоко вздохнул и вышел из машины. Мороз обжег лицо, под ногами скрипнул снег. Он поднялся на третий этаж пешком. Лифта в таких домах, как и везде в стране, зачастую не было.

Дверь открыли не сразу. Сначала долгий, шаркающий шаг, потом лязг цепочки, потом приоткрывшаяся щель и удивленный, чуть дрожащий голос:

– Кто там?

– Лидия Ивановна, это я. Федор.

Тишина. Потом дверь распахнулась полностью.

На пороге стояла маленькая, сухонькая старушка в вязаной кофте и пуховом платке. Лицо ее, изрезанное морщинами, вдруг осветилось такой радостью, что Федору на миг стало не по себе. Она всмотрелась в него, прищурившись, и вдруг всплеснула руками:

– Федя! Господи, Федя! – и кинулась обнимать.

Федор осторожно прижал ее к себе, чувствуя под руками хрупкие старческие плечи. Она пахла так же, как двадцать лет назад: пирогами, кремом для рук и еще чем-то родным, уютным, что невозможно описать словами.

– Проходи, проходи, застынешь! – Лидия Ивановна засуетилась, отступая вглубь прихожей. – Раздевайся, я сейчас чай поставлю. Ты с дороги? Как добрался? Надолго ли?

Федор снял куртку, повесил на старую вешалку, огляделся. Квартира была маленькая – однокомнатная, метров двадцать восемь, не больше. Но уютная. Все те же знакомые вещи: этажерка с книгами, вышитые крестиком салфетки на тумбочке, старый диван с пледом. И фотографии – везде фотографии. Дети, внуки, и он, Федор, совсем молодой, в курсантской форме, стоит рядом с Лидией Ивановной на фоне университета.

– Проходи на кухню, там теплее, – позвала она.

Кухня была крошечная, но светлая. На столе уже появились чашки, блюдце с печеньем, варенье в розетке. Лидия Ивановна хлопотала у плиты, заваривая чай в старом заварнике, который Федор помнил еще с тех времен, когда она жила в большой квартире с мужем и детьми. А после его смерти перебралась в эту однокомнатную.

– Ты прости, что не в той квартире принимаю, – сказала она, будто угадав его мысли. – Продала я ту. Зачем одной столько? Четыре комнаты, убирайся – не переубирайся. А деньги детям отдала. Дочка с зятем в Краснодарском крае, квартиру там купили. Сын тоже туда перебрался, работу хорошую нашел. Я понимаю, на Севере молодежи делать нечего. Климат тяжелый, работы мало. Пусть живут там, где солнце.

– А вы? – Федор сел на табурет. – Не хотели с ними?

Лидия Ивановна махнула рукой:

– Мое место здесь. Я тут всю жизнь прожила, мужа тут похоронила. А они приезжают, когда могут. На сияние внуков привозят, показать. Им нравится. Внуки-то южные уже, снега не видели никогда. А тут такая красота! – она улыбнулась. – Так что не жалуюсь.

Лидия Ивановна остановилась на мгновение, будто что-то вспомнила, и на ее лице появилась добрая улыбка.

– Помню, как ты ко мне на первом курсе пришел, – сказала она, ставя чайник на стол. – Весь такой колючий, дикий, на всех волком смотрел. А я сразу поняла: за этой колючкой – душа ранимая. Сирота, никому не нужный, а ума палата. Помнишь, как мы с тобой после пар оставались, задачки по криминалистике решали? Ты тогда еще говорил, что хочешь справедливость искать.

Федор улыбнулся, взял чашку, отхлебнул горячий чай.

– Помню. Вы единственная, кто в меня поверил. Все говорили: детдомовский, далеко не пойдет. А вы сказали: из него толк будет. Большой толк.

– И не ошиблась, – Лидия Ивановна довольно кивнула. – Ты знаешь, Федя, я всегда гордилась тобой. Ты не просто выучился – ты талант свой нашел. Именно на первом курсе, когда мы с тобой те задачи разбирали, я поняла: у тебя нюх на преступления. Как у охотничьей собаки. Ты видел то, что другие не замечали. Ты мог по мелочам всю картину восстановить. Я тогда еще подумала: вырастет из парня большой следователь. Так и вышло.

Федор слушал, и тепло разливалось в груди. Лидия Ивановна заменила ему мать, дала то, чего у него никогда не было – веру в себя.

– Спасибо вам, – тихо сказал он. – За все.

– Ладно, ладно, – она махнула рукой. – Рассказывай лучше, как сам

Федор взял чашку, отхлебнул горячий чай. Рассказал коротко: Москва, работа, семьей так и не обзавелся. Опустил детали, но Лидия Ивановна и не спрашивала. Она всегда умела слушать, не перебивая, не лезя в душу.

– А в Мончегорск что привело? – спросила она наконец.

ГЛАВА 10

Проблесковые маячки разрывали ночь на части. Синие, красные, белые – они мельтешили впереди, отражались в капоте служебной машины, били по глазам, не давая сфокусироваться. Елена Маркова вылетела из автомобиля, даже не заглушив двигатель. Дверь осталась распахнутой, в салон врывался горячий южный воздух, пахнущий бензином и гарью.

– Прочь с дороги! – крикнула она кому-то, кто попытался ее остановить.

Ноги не слушались. Они будто вязли в раскаленном асфальте, хотя асфальт был обычным, твердым, беспощадным. Она бежала туда, где в свете фар вырисовывался перевернутый внедорожник. Смятый, искореженный, лежащий на боку, как огромный мертвый зверь. Стекла выбиты, металл закручен спиралью, вокруг осколки, капли масла, темные пятна на дороге.

Люди суетились вокруг. Полицейские в форме, спасатели в ярких жилетах, врачи скорой – все бегали, кричали, командовали. Сирены выли, перекрывая друг друга, где-то трещал рацией диспетчер. Шум стоял невообразимый.

А потом все стихло.

Разом. Как будто кто-то выключил звук в огромном телевизоре.

Елена бежала в полной тишине. Слышала только собственное сердце, оно колотилось где-то в ушах, заглушая все вокруг. И еще – свои шаги. Тяжелые, рваные, отчаянные.

Она увидела это за секунду до того, как мозг успел осознать.

Рука.

Маленькая детская рука, торчащая из разбитого окна перевернутой машины. Рукав розового платья, перепачканный чем-то темным. И колечко на пальчике. Маленькое, серебряное, с розовым камешком. Подарок бабушки на четырехлетие.

– София!

Крик вырвался сам, но она не услышала его. Тишина пожирала все.

Елена рванула вперед, но чьи-то руки схватили ее, сжали плечи, не пускали. Она билась, вырывалась, царапалась – бесполезно. Ее держали крепко, профессионально, как держат обезумевших от горя людей, чтобы те не навредили себе.

– Пустите! ­– орала она, но голоса не было. – Это моя дочь! Пустите!

Лица тех, кто держал, были размыты, неразличимы. Только силуэты в свете маячков. А она все смотрела на ту маленькую руку, безжизненную, страшную в своей неподвижности, и понимала, что ничего уже не изменить. Никогда.

– София...

Елена проснулась.

Темнота. Та же самая темнота, что и во сне, но теперь это была полярная ночь за окнами ее квартиры. Она сидела на диване, вся мокрая от пота, сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись. Дыхание сбилось, приходилось делать усилие, чтобы вдохнуть.

– Твою мать, – выплюнула она в пустоту.

Сон. Всего лишь сон. Который снится уже третий год почти каждую ночь.

Елена провела рукой по лицу, смахивая влагу – пот или слезы, уже не различить. В квартире было тихо. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды вечной ночи.

Она повернула голову к журнальному столику. Там, в беспорядке, были разбросаны бумаги ­из досье, которые дал Анисимов на Федора Кравцова. Фотографии, протоколы, схемы. Рядом стояла початая бутылка виски – ее вечная спутница, без которой она уже не могла уснуть. Третья за эту неделю. Или четвертая? Она сбилась со счета.

Рядом с бутылкой – фотография в рамке. Она, Олег и маленькая София. Три года назад. Тогда еще можно было улыбаться по-настоящему. Тогда еще был смысл просыпаться по утрам.

Елена смотрела на фотографию долго, очень долго. Потом перевела взгляд на бутылку, взяла ее, сделала глоток прямо из горлышка. Обжигающая жидкость потекла по пищеводу, на секунду заглушая боль.

– Простите меня, – прошептала она в темноту. – Простите...

Три года. Три года с тех пор, как Олег вез Софию домой. Простая поездка, обычная трасса. И водитель фуры, который уснул за рулем. Он выжил, кстати. Отделался переломом и легкой травмой головы. А Олег и четырехлетняя София погибли сразу.

Елена была на работе. Гонялась за очередным преступником, ловила какого-то наркодилера. Когда ей позвонили, она уже знала. Женское сердце чувствует такие вещи за секунду до того, как трубка коснется уха.

После похорон она не могла оставаться на юге. Все здесь напоминало о прошлом, которого не вернуть: дом, улицы, парк, где они гуляли втроем. Она запросила перевод на Север, в Мончегорск, в полярную ночь. В темноту, которая съедает изнутри каждый день. Здесь нет солнца, нет ярких красок, нет воспоминаний. Только тьма, холод и работа.

Работа, которая стала единственным смыслом.

Елена посмотрела на часы. 7:00 утра. В полярную ночь это ничем не отличалось от семи вечера, все та же темень за окном. Но организм уже привык: пора вставать.

Она поднялась с дивана, пошатнулась, виски давало о себе знать. Пошла в ванную, включила душ. Горячая вода обжигала кожу, смывала пот и остатки сна, но не могла смыть боль. Она въелась в кожу, в кости, в самую суть. Три года, а легче не становилось. Наверное, уже и не станет никогда.

ГЛАВА 11

Утро в полярную ночь – понятие растяжимое. За окнами внедорожника Кирилла было все так же темно, хоть часы показывали уже десять. Катя сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в сумку с ружьем, которую для пущего спокойствия достали из багажника, и смотрела, как за стеклом проплывают редкие огни города, сменяясь бесконечной стеной леса.

Дорога к заповеднику была пустынной, но чем ближе они подъезжали, тем чаще стали попадаться встречные машины – патрульные, полицейские внедорожники, даже пара военных «Уралов». Мимо проскочил микроавтобус с логотипом какого-то федерального канала.

– Журнашлюхи, – хмуро бросил Кирилл. – Слетелись, как мухи на мед.

Катя хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вынырнула патрульная машина с включенной мигалкой. Кирилл выругался сквозь зубы, сбросил скорость и прижался к обочине. Машина остановилась рядом, из нее вышел полицейский в теплой куртке, подошел к водительской двери.

Кирилл опустил стекло, постарался изобразить спокойную улыбку.

– Доброе утро, – кивнул полицейский, вглядываясь в салон. Фонариком скользнул по лицам, осветил заднее сиденье. – Куда направляетесь?

– В заповедник, – Кирилл говорил ровно, без запинки. – Тропы проверить. Батя мой, Поляков, туристической конторой владеет, "Полярный ветер". Слыхали, небось? Попросил глянуть, в каком состоянии тропа Викингов и еще пара маршрутов. После этого убийства туры повально отменяют, но технику-то обслуживать надо.

Полицейский хмыкнул, посветил на логотип на дверце машины.

– А, Поляковы, – узнал он. – Знаю вашу контору. Ну, мужик ты взрослый, сам понимаешь: сейчас в лесу неспокойно. Мы тут прочесываем все вокруг, тело-то так и нашли. Впрочем, как и убийцу. Так что, будьте осторожны!

– Да мы по главным тропам, – заверил Кирилл. – Только глянем и назад.

Полицейский кивнул, махнул рукой, разрешая ехать.

Катя выдохнула, когда патрульная машина скрылась за поворотом. Руки ее дрожали, она все это время сжимала сумку, боясь, что полицейский попросит открыть.

– Пронесло, – выдохнула она.

– Ага, – Кирилл снова вырулил на дорогу. – Но я бы не расслаблялся. Тут теперь каждый куст под присмотром.

До парковки у входа в заповедник добрались без приключений. Машину оставили на стоянке, заваленной снегом, достали вещи и выдвинулись по маршруту. Сумку с ружьем Кирилл взвалил на себя, Катя несла термос и карту.

Лес встретил их тишиной. Густой, непроглядный, он стоял стеной, и даже свет мощных фонарей вырывал из темноты только ближайшие стволы.

Они шли молча, проваливаясь в снег, огибая замерзшие валуны и поваленные деревья. Катя чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Здесь, в этом лесу, погибла Ира. Здесь она сделала последний вдох, здесь ее настиг тот, в чьих жилах текла не кровь, а древняя, темная вера.

– Страшно подумать, – не выдержала Катя, – что Егор должен был увидеть здесь северное сияние, красоту эту, а увидел смерть.

Кирилл шел впереди, раздвигая ветки.

– Егор справится, – ответил он не оборачиваясь. – Пацан нормальный, переживет.

– Ты так уверен?

– Я его знаю. Он не из тех, кто ломается, – Кирилл остановился, давая ей поравняться. – Ты сама видела: в СИЗО три дня просидел, а вышел – уже молодцом. Да, трясет его, да, боится. Но он борется.

Катя промолчала. Внутри все еще теплилась злость на Кирилла за то, что бросил Иру тогда, два года назад. За то, что вернулся и снова разбередил старую рану. За то, что Ира погибла, а он жив и идет сейчас рядом с ней по лесу, разглагольствуя, будто ничего и не произошло.

– Слушай, – спросила она, чтобы заполнить молчание, – а почему ты тогда уехал? Ну, правда. Иру бросил, даже не попрощался. Что случилось?

Кирилл замедлил шаг, потом остановился совсем. Повернулся к ней, и в свете фонаря Катя увидела, что лицо его изменилось, пропала обычная самоуверенность, осталась только усталость.

– Долгая история, – сказал он глухо.

– А мы никуда не торопимся.

Кирилл вздохнул, оперся спиной на ствол старой сосны, уставился куда-то в темноту.

– Понимаешь, я телок клеить умею, – Катя закатила глаза, но он продолжил. – Да, знаю, пафосно звучит. Но это факт. Я всегда знал, что впарить, как подкатить, когда ускориться, когда тормознуть. Со всеми прокатывало. Кроме нее.

– Кроме Иры?

– Кроме Иры, – Кирилл помолчал. – Она на меня действовала как-то... не так. Я с ней не играл. Не мог. И это меня пугало.

Катя молчала, давая ему выговориться.

– Я понял, что если останусь, то... не уеду. Вообще. Она имела надо мной власть, реальную. Я боялся, что осяду в этом городе, как батя... А я не нагулялся, мне хотелось свободы, Москвы, всего этого... – он махнул рукой в сторону, где, по его мнению, находилась столица. – И в тот вечер мы поругались именно из-за этого. Она хотела, чтобы я остался. А я взбрыкнул, наговорил ей гадостей... – Кирилл сжал челюсть. – Если бы я продолжил с ней тереть, я бы точно не уехал. А уехать я должен был. Для себя. Для своего будущего.

ГЛАВА 12

Городское кладбище Мончегорска раскинулось на пригорке за восточной окраиной. В полярную ночь оно особенно жуткое – редкие фонари не могут пробить тьму, кресты и памятники выступают из темноты неожиданно, будто стражи, застигнутые врасплох светом. Снег лежит ровным покрывалом, скрывая границы между миром живых и мертвых.

Федор Кравцов стоял у ограды старого участка. В руках он держал букет – скромные белые хризантемы, единственные цветы, которые можно было найти в городе в это время года. Перед ним была могила. Чугунная ограда, гранитный памятник, фотография молодой женщины с датами жизни: 1971–1996. Двадцать лет назад. Ровно двадцать.

Он не слышал шагов за спиной, слишком погруженный в свои мысли. Но когда раздался голос, не удивился.

– Красивая была, – тихо сказала Маркова, останавливаясь рядом.

Федор не обернулся. Только кивнул.

– Очень.

Маркова смотрела на дату смерти, потом перевела взгляд на Федора. Он выглядел иначе, чем в кабинете или на месте преступления. Здесь, на кладбище, в свете редких фонарей, он казался старше, уязвимее. Человек, а не следователь.

– Из-за нее тогда уехал? – спросила Елена без обиняков.

Федор усмехнулся – горько, без веселья. Поправил цветы в ограде, выпрямился.

– Ты явно знаешь про меня больше, чем я думал.

– Прости, – Маркова не извинялась, просто констатировала. – Я покопалась в твоем личном деле. А потом и у Анисимова спросила. Хотела понимать, с кем предстоит работать.

– И что поняла?

– Что ты здесь не просто так. Что это дело для тебя... личное.

Федор долго молчал, глядя на фотографию. Потом заговорил глухо, будто каждое слово давалось с трудом:

– Я тогда был молодым. Зеленым совсем. Только-только в уголовном розыске. А она... – он запнулся, сглотнул. – Она была хорошая. Добрая. Ничего плохого никому не сделала. А муж оказался козлом. Ревнивым, жестоким. И я... я не смог. Не дожал. Улик не хватило, алиби у него было железное, свидетели клялись, что он дома был. Дело закрыли. А через пять лет он помер – инсульт, в пятьдесят лет. И уже после смерти выяснилось, что это он. Соседка, старуха, призналась, что видела его в ту ночь, но боялась говорить. А когда он умер – рассказала.

Он замолчал. Маркова ждала.

– Ты ее любил? – спросила она прямо.

Федор дернулся, но тут же взял себя в руки. Повернулся к ней, и лицо его стало прежним – спокойным, собранным.

– Это было давно. – Он сменил тему без перехода: – Ты что-то узнала про символ?

Маркова поняла, что лезть дальше не стоит. Достала телефон, открыла фотографии.

– Кое-что нашла. В музее смотрела, в интернете рыла. Этот знак с перевернутой спиралью и треугольником в центре, действительно саамский. У них такие использовались в жертвенных ритуалах. Но вот что интересно, что по-настоящему разбираются в этом только старики. В общине. Я думаю, нам нужно съездить к саамам. Сами они лучше расскажут, что это значит и зачем его могли нанести кровью на дерево.

Федор кивнул.

– Согласен. Но сначала заедем в участок. У меня есть поручение для Волкова. – Он бросил последний взгляд на могилу. – Поехали.

Они вышли с кладбища под низким, тяжелым небом. Где-то там, за тучами, сейчас плясало сияние, но его не было видно. Только тьма, холод и тишина – вечные спутники полярной ночи. Федор сел за руль, завел мотор. Маркова молча устроилась рядом. По дороге в участок никто не говорил, каждый думал о своем.

Участок гудел, как растревоженный улей. Еще на подходе Федор увидел толпу – журналисты с камерами, диктофонами, блокнотами толпились у входа, пытаясь прорваться внутрь. Местные, областные, парочка даже федеральных. Убийство в заповеднике, да еще с таким жутким ритуалом, привлекло внимание всей страны.

– Твою мать, – выдохнула Маркова. – Как они пронюхали?

– Всегда пронюхивают, – Федор уже пробивался сквозь толпу, работая локтями. – Простите, граждане журналисты, работа полиции, никаких комментариев, все позже...

Двое патрульных помогли им прорваться, оттесняя особо настойчивых. Внутри было не легче: телефонные звонки, беготня, начальство требовало отчетов. Волков сидел за своим столом, уткнувшись в бумаги, и вид у него был убитый.

– Что у тебя? – Федор подошел, скидывая куртку.

Волков поднял красные от недосыпа глаза:

– Отчеты криминалистов. И... ничего. Без тела информации – кот наплакал. Оперативники прочесали уже пять троп в округе, все подходы к перекрестку, где это случилось. Ноль. Снег все скрыл, а если что и осталось – убийца слишком хорошо заметает следы. – Он швырнул папку на стол. – Мы даже не знаем, кого ищем.

– Я знаю, – твердо сказал Федор.

Он подошел к большой доске, на которой висели фотографии с места преступления, схемы, карты. Снял одну из них, прикрепил в центр то, что принес с собой – набросок, сделанный криминалистом-художником со слов Егора. Человек-олень. Рога, шкуры, глаза, горящие красным.

ГЛАВА 13

Дорога до саамской общины заняла около часа. Заснеженная трасса, редкие огни фонарей, и снова тьма – бесконечная, давящая. Федор вел машину молча, Маркова листала свои заметки, но мысли ее были далеко. Полярная ночь давила на психику, стирала границы между днем и ночью, между реальностью и сном. Елена поймала себя на том, что уже в третий раз перечитывает одну и ту же строку, не в силах вникнуть в смысл.

– Скоро будем, – сказал Федор, сворачивая с основной трассы на укатанную грунтовку.

Лес расступился, открывая небольшую деревню. Несколько деревянных домов, пара традиционных кувакс – конических шалашей, крытых шкурами и брезентом, заснеженные нарты у заборов. Но тишина стояла неестественная. Ни собак, ни людей, ни дыма из труб.

Федор заглушил мотор. Тишина стала абсолютной, только ветер едва слышно посвистывал в голых ветвях берез.

– Где все? – Маркова вышла из машины, оглядываясь.

Они обошли несколько домов – пусто. В одном горела свеча, на столе стояла недоеденная еда, но людей не было. Будто сгинули все разом.

– Не нравится мне это, – пробормотала Маркова, поплотнее запахивая куртку.

Федор молча указал на крайний дом, из его трубы тонкой струйкой шел дым.

Они подошли к двери, постучали. Долго никто не открывал, но потом послышались шаркающие шаги, дверь приоткрылась, и на них пахнуло теплом и запахом сушеных трав.

В доме было полутемно, только печь освещала помещение неровным оранжевым светом. У печи сидела старуха в темном платке, помешивая что-то в котелке. Рядом с ней, на лавке, лежал древний старик с мутными глазами, укутанный в оленью шкуру. Девочка, лет восьми, впустившая их, молча вернулась к своему занятию. Она вскарабкалась на кровать, застеленную пестрым одеялом, и принялась беззаботно играть с соломенной куклой, одетой в лоскутки яркой ткани, напевая что-то тихое, неразборчивое себе под нос. Будто никакие незнакомцы только что в дом и не вошли.

Старуха обернулась, посмотрела на них настороженно, но ничего не сказала.

– Здравствуйте, – Маркова шагнула вперед. – Мы из полиции. Нам нужна помощь.

Старик зашевелился, приподнял голову. Глаза его смотрели куда-то сквозь них, будто видели что-то другое.

– Из города? – голос его был скрипучим, как старые половицы. – Зачем пришли?

Федор присел на корточки рядом с лавкой, чтобы старик мог его видеть ближе.

– Мы ищем человека. Он убил девушку в лесу. Оставил знак на дереве. Древний знак. Мы думаем, он знает саамские обычаи.

Старик долго молчал, глядя в огонь. Потом заговорил медленно, с паузами, будто прислушивался к кому-то невидимому:

– Злой дух приходит, когда ночь длинная. Каждый год приходит. Саамы знают. Мы гоним его, но он возвращается. Много лет... много зим...

– Какой дух? – спросила Маркова, подходя ближе.

– Который в шкурах ходит, с рогами.

– Мяндаш? – спросил Федор.

– Нет, не Мяндаш. Мяндаш добрый, он предок. А этот... этот взял чужой облик. Он ворует души тех, кто заходит на его территорию. Кто не боится темноты.

Старик зашелся хриплым кашлем. Старуха забеспокоилась, замахала руками:

– Хватит, хватит говорить. Устал он. Уходите.

– Дедушка, посмотрите, – Федор достал телефон, включил фотографию символа на дереве. – Вы знаете этот знак?

Старик прищурился, но было видно, что он почти ничего не видит, только смутное пятно света от экрана.

– Там... там огонь? – прошептал он. – Кровь и огонь. Темный знак. Его рисуют, когда зовут тех, кто снизу. Чтобы взяли жертву. Очень плохой знак.

Он снова закашлялся, сильнее прежнего. Старуха засуетилась, поднесла ему кружку с водой.

– Уходите, – резко сказала она. – Он старый, ему трудно. Ничего больше не скажет.

Федор поднялся и обратился к старухе:

– А вы не знаете, с кем еще мы можем здесь поговорить?

– Община уехала в Ловозеро. Это километров сто отсюда. Они там будут минимум неделю, – сухо ответила старуха, возвращаясь к котелку.

– Значит, не дождемся. – Федор уже направился к выходу. – Кто еще может помочь? Кто знает их культуру, символы, ритуалы? – спросил он в пороге Маркову.

Маркова задумалась, потом щелкнула пальцами:

– Алексей Терпехов. Куратор местного музея. Он этнограф, специалист по саамам. У него даже кружок для студентов есть, всем этим легендам учит. Если кто и знает, что означает этот символ – то это он.

– Едем к нему.

Маркова оглянулась на девочку. Та сидела на кровати, прижимая к себе соломенную куклу, и внимательно смотрела на Елену. Взгляд у ребенка был странный – не по годам взрослый, пронзительный. Девочка вдруг подвинулась на кровати, освобождая место рядом с собой, и что-то прошептала, повернув голову в пустоту. Будто с кем-то разговаривала. Будто кто-то невидимый сел рядом.

ГЛАВА 14

Егор сидел на кровати в выделенной ему комнате, уставившись в одну точку на стене. За окном была все та же полярная ночь – бесконечная, давящая, высасывающая силы. Телефон валялся рядом, экран погас. Разговор с отцом закончился минут двадцать назад, а в ушах до сих пор звенели его слова.

– Ты хоть понимаешь, во что вляпался? – Отец говорил негромко, но от этого было только страшнее. Когда он орал – это было привычно, по-семейному. А вот этот ледяной, спокойный тон означал, что все серьезно. – Я замминистра, Егор. У меня репутация, имя, связи. А мой сын – подозреваемый в убийстве. Убийстве! Ты представляешь, что об этом говорят в думе? Что говорят мои коллеги?

– Пап, я не виноват, следователь уже...

– Мне плевать, виноват ты или нет! – оборвал отец. – Ты, вообще, о чем думал, когда решил сбежать из дома? Уехать без спроса, без разрешения, просто взять и исчезнуть? Мать чуть инфаркт не схватила, когда по телевизору увидела новости про Мончегорск, а там – твоя фотография!

Егор молчал. Что он мог сказать? Что хотел свободы? Что задыхался в их идеальной квартире с идеальным расписанием на идеальную жизнь? Отцу этого было не понять.

– Мы с матерью вылетаем завтра, – продолжил отец. – Я уже взял билеты.

– Не надо! – Егор даже привстал. – Я сам приеду, как только разрешат. Мне нельзя покидать город, но как только следствие закончится...

– Ты вообще слушаешь меня? – В голосе отца появились знакомые металлические нотки. – Я уже подключил все связи, отправил к тебе Кравцова. Будешь делать все, что он скажет. Держаться его и не рыпаться. Мы с матерью будем там послезавтра. И это не обсуждается.

Егор снова замолчал. Отец еще минут пять расписывал, чего он лишится, если такая выходка повторится: машины, денег, помощи с учебой, всего. Егор слушал вполуха, кивал в нужных местах, а сам думал о другом. О Кате. О Кирилле. О том, что они сейчас там, в лесу, ищут следы убийцы, пока он сидит в теплой комнате и выслушивает нотации.

– Ты меня понял? – донеслось из динамика.

– Да, пап. Все понял.

– Вот и хорошо. Жди. Мы скоро будем.

Разговор прервался. Егор отложил телефон и закрыл глаза. Родители летят сюда. Будут контролировать каждый шаг, напоминать о репутации, о том, как он их подвел. И ни слова о том, что с ним самим. Ни вопроса, как он себя чувствует, не снится ли ему по ночам Мяндаш, не просыпается ли он в холодном поту, чувствуя на лице липкую кровь Иры.

Им плевать. Им всегда было плевать на его чувства. Главное – картинка. Главное, чтобы в свете выглядело прилично.

Егор открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Три дня назад в СИЗО он не мог удержать кружку с водой. Сегодня спокойно сидит и думает. Прогресс.

Нужно брать себя в руки. Что бы ни случилось, как бы ни бесили родители, он должен держаться. Ради себя. Ради Иры. Ради Кати, которая сейчас рискует жизнью в лесу, пытаясь найти правду.

В этот момент внизу хлопнула входная дверь.

– Егор! – голос Кати разнесся по дому. – Ты здесь?

Егор вскочил и выбежал в коридор. Сердце забилось быстрее от радости, что они вернулись, и от страха: вдруг с ними что-то случилось?

Он сбежал по лестнице и замер. Катя и Кирилл стояли в прихожей, засыпанные снегом, раскрасневшиеся от мороза. Живые. Целые.

– Вы как? – выдохнул Егор. – Я уже думал...

– Нормально, – отмахнулся Кирилл, стаскивая куртку. – Чуть мусора не сцапали, но мы ушли. – Он огляделся. – Предки где?

– Уехали на работу, – ответил Егор. – Будут только вечером. Что нашли?

Кирилл хитро прищурился и махнул рукой:

– Пошли в кабинет к бате. Там карты есть.

Они поднялись на второй этаж, в просторный кабинет отца Кирилла. Стены были увешаны дипломами, фотографиями туристических групп, старыми картами. Кирилл прошел к большому столу, сгреб в сторону какие-то бумаги и разложил на столе подробную карту местности.

– Смотрите, – он ткнул пальцем в точку. – Здесь убили Иру. Перекресток троп, где Егор все видел.

Палец переместился правее.

– А здесь мы нашли старую дорогу, где следы обрываются. Там убийца пересел на снегоход и уехал.

Егор склонился над картой. Отмеченные точки соединялись линиями, которые разбегались в разные стороны, как паутина. Тропы, тропинки, просеки, зимники — все это оплетало лес густой сеткой.

– Ни фига себе, – выдохнул он. – Поэтому полиция ничего не нашла? Тут же можно год шариться и ничего не найти.

– Именно, – Кирилл довольно хлопнул по карте. – Местность, как лабиринт. Патрули прочесали самые популярные направления, но этот гад явно знает лес лучше их.

Егор задумался, разглядывая карту. Что-то царапнуло в голове.

ГЛАВА 15

Музей располагался в центре города, в старом купеческом особняке – здании с высокой крышей, узорчатыми наличниками и массивными дубовыми дверями, помнившими еще начало прошлого века. Федор припарковался у входа, и они с Марковой выбрались из машины под низкое, тяжелое небо. Мороз обжигал лицо, под ногами скрипел снег, а фонари у крыльца горели тусклым желтым светом, выхватывая из темноты облупившуюся штукатурку и чугунную решетку на окне подвала.

Внутри было тихо. Очень тихо. Так тихо, что шаги по паркету гулким эхом разносились по пустым залам. В воздухе пахло старым деревом, нафталином и еще чем-то неуловимым – может быть, временем, может быть, пылью, накопившейся за десятилетия.

– Похоже, мы единственные посетители, – шепнула Маркова, оглядываясь.

– В такое время сюда вообще мало кто ходит, – раздался голос из полумрака.

Из-за высокой стойки вышел мужчина. Алексей Терпехов – интеллигентный, лет пятидесяти, подтянутый, с внимательными глазами за стеклами очков. Одет он был в строгий свитер и брюки, на шее – очки на шнурке. В руках держал связку ключей.

– Алексей, – Маркова улыбнулась, узнавая его. – Рада снова вас видеть.

– Елена, – Терпехов кивнул в ответ. – Давно не заходили. Помню, вы на моих лекциях бывали, когда только переехали. Интересовались историей края.

– Приходилось, – Маркова развела руками. – Хотела понять, куда меня занесло. Лекции у вас отличные, кстати.

– Спасибо, – Терпехов перевел взгляд на Федора. – А это, видимо, ваш коллега? Тот самый московский следователь, о котором все говорят?

– Федор Кравцов, – представился тот, протягивая руку.

– Очень приятно. Алексей Терпехов, хранитель фондов. – Он пожал руку и жестом пригласил их следовать за собой. – Проходите, я как раз собирался осмотреть экспозицию перед закрытием. Составите компанию.

Он повел их через небольшой холл в первый зал. Здесь было темно, только редкие лампы подсвечивали витрины. Терпехов щелкнул несколькими выключателями, и зал наполнился мягким, приглушенным светом.

– У нас небольшая экспозиция, но довольно богатая, – начал он, жестом приглашая следователей осмотреться. – Саамская культура, быт, промыслы, верования. То, что осталось от народа, жившего здесь задолго до прихода цивилизации.

Федор огляделся. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины с утварью, одеждой, орудиями труда. На стенах висели старые фотографии – саамы в традиционных одеждах, с оленями, на фоне сопок и озер. Лица на снимках были суровыми, глаза – глубокими, будто смотрели сквозь время.

– Впечатляет, – сказал Федор.

– Это лишь малая часть, – Терпехов повел их дальше. – Основные фонды в подвале. Там у нас и археология, и этнография, и даже пара мумий с болот. Но туда я вас не поведу, там холодно и пыльно. А здесь – самое интересное для общего понимания.

Они прошли во второй зал. Здесь было еще темнее, лампы горели только над центральной витриной. В ней лежали какие-то амулеты, бубны, костяные фигурки.

– Вот, – Терпехов указал на витрину. – Предметы культа. Бубны шаманов, обереги, ритуальные маски. Саамы верили, что через эти предметы можно общаться с духами предков, с духами природы.

Маркова подошла ближе, вглядываясь в экспонаты. Маленькие фигурки людей и зверей, вырезанные из кости, смотрели на нее пустыми глазницами. Одна из масок, деревянная, с прорезями для глаз и рта, показалась ей особенно жуткой. В полумраке зала она будто следила за ней.

– А это? – спросила она, указывая на большой экспонат в углу.

Терпехов подошел, включил дополнительную лампу. Свет выхватил из темноты в человеческий рост фигуру, закутанную в шкуры, с огромными ветвистыми рогами на голове.

Маркова отшатнулась, едва не вскрикнув.

– Тише, тише, – Терпехов мягко коснулся ее локтя. – Это всего лишь реконструкция. Образ Мяндаша – человека-оленя, прародителя саамов. Мы сделали его для выставки несколько лет назад.

Федор подошел ближе, разглядывая фигуру. Рога были настоящими – огромными, тяжелыми, они венчали голову, скрытую под капюшоном из шкуры. Из-под капюшона виднелись лишь черные провалы глазниц. Шкуры, покрывавшие фигуру, свисали до пола, скрывая ноги. В руках Мяндаш держал длинный посох, увенчанный костяным навершием.

– Жутковато, – признал Федор. – Особенно при таком освещении.

– Да, многие посетители пугаются, – кивнул Терпехов. – Но для саамов Мяндаш – не злое существо. Он покровитель, предок, связующее звено между мирами. А вот злые духи выглядят иначе.

Он повел их дальше, к другой витрине. Там лежали амулеты с теми самыми символами, которые они видели на дереве. Федор достал телефон, включил фотографию.

– Вот этот символ, – он показал Терпехову. – Что вы о нем скажете?

Терпехов надел очки, приблизил фото, долго рассматривал. Потом присвистнул:

ГЛАВА 16

В участок они вернулись поздним вечером, если это понятие вообще применимо к полярной ночи. За окнами было так же темно, как и утром, только усталость в глазах коллег выдавала, что день прошел не зря.

На столе Федора высилась стопка коробок – старых, пыльных, с пожелтевшими бумагами. Волков сидел тут же, разбирая очередную папку.

– Это только часть, – устало сказал он. – Там еще две такие же стопки в архиве. Двадцать лет, Федор. Двадцать лет пропавших.

Маркова плюхнулась на стул:

– Город маленький, работы мало. Климат суровый, все, кто могут, уезжают в Мурманск или на юга. Зато туристов много. И каждый год кто-то пропадает. Не все, некоторые потом находятся. Иногда живые, иногда... – она не договорила.

Федор уже разбирал дела, раскладывая папки по стопкам.

– Так, – скомандовал он. – Маркова – берешь женщин. Волков – мужчины. Я – систематизирую по времени года. Нам нужно понять, есть ли закономерность.

– О возвращении домой вовремя, видимо, стоит забыть, – покачал головой Волков. – Пойду, жене позвоню. – Волков вышел из кабинета.

– У него двухлетние близнецы, – пояснила Маркова, встретив вопросительный взгляд Федора, беря часть папок со стола.

– Ясно… работаем, – Федор открыл первое досье.

Они работали несколько часов. Тишину нарушал только шелест бумаг да редкие комментарии. Где-то за окнами выла вьюга, но здесь, в кабинете, было тепло и тихо, если не считать напряжения, висевшего в воздухе.

– Ладно, – Федор посмотрел на часы. – Глаза слипаются, надо перекусить. Сгоняйте, купите чего-нибудь. Я пока тут еще поработаю.

Маркова и Волков переглянулись, но спорить не стали. Усталость брала свое.

– Скоро будем, – кивнул Волков, и они вышли.

Федор остался один.

Тишина в кабинете была особенная – не мертвая, а какая-то настороженная, будто сам воздух ждал чего-то. За окнами выла вьюга, редкие снежинки бились в стекло и таяли, оставляя мокрые следы.

Он подошел к окну, всмотрелся в темноту. Полярная ночь. Он помнил ее с детства – бесконечную, давящую, когда не понимаешь, день сейчас или вечер, спишь или бодрствуешь. Время здесь текло иначе. Растягивалось, как резина. Или застывало, как вода в озере Имандра.

Мысли его текли медленно, вязко. О той девушке на кладбище. О ее глазах – веселых, живых, какими он их помнил. О том, как она смеялась в студенческой столовой, как заправляла за ухо выбившуюся прядь. О том, как потом, через год, вышла замуж за профессора – немолодого, скучного, но обеспеченного. Ее семья была неблагополучной: мать пила, отец сидел, ей нужна была опора, защита, стабильность. А он, молодой лейтенант с пустыми карманами и верой в справедливость, ничего не мог ей дать.

А потом ее убили. А он не смог найти убийцу. И всю жизнь носил это в себе. Корил.

Федор тряхнул головой, прогоняя наваждение. Хватит. Прошлое не вернуть. Но можно искупить – поймав того, кто убивает сейчас.

Он повернулся к столам, заваленным папками. Архив за двадцать лет. Пропавшие люди. Дети, старики, мужчины, женщины. Туристы, местные, залетные.

И вдруг его словно током ударило.

Федор замер, глядя на разложенные бумаги, но не видя их. Мысли лихорадочно заметались.

Неблагополучные семьи. Девушки, которым нужна была опора. Которые искали спасения в мужчинах. Которые были уязвимы, легкодоступны, о которых никто не станет долго горевать и искать правду.

Как она.

Как та девушка на кладбище.

Как Ира.

Он резко шагнул к столу, схватил первую папку. Пролистал, отложил. Взял другую. Третью. Четвертую.

Руки его дрожали не от холода, от возбуждения.

– Черт, – выдохнул он, разворачиваясь к доске. – Черт, черт, черт!

Он заметался по кабинету, хватая папки, вытаскивая фотографии, прикрепляя их к доске. Восемнадцать лет назад, шестнадцать, двенадцать, девять, пять, два... лица мелькали перед глазами – молодые, разные, но с одним и тем же выражением. Усталым. Обреченным. Как у тех, кто с детства знает, что по-настоящему их никто не защитит.

– Вот вы где, – прошептал Федор, останавливаясь перед доской. – Все здесь. Все.

Маркова и Волков вернулись через сорок минут с пакетами из фастфуда. В коридоре их встретила непривычная тишина, только скрип половиц под ногами да далекое завывание ветра.

– Как думаешь, он вообще спит когда-нибудь? – спросил Волков, кивая на дверь кабинета.

Маркова пожала плечами:

– Не знаю. Но от его взгляда у меня иногда мороз по коже. Смотрит, и будто насквозь видит. Жутковато.

– А мне он нормальным кажется, – Волков толкнул дверь плечом. – Мужик с опытом. Таких поискать. Он за свою карьеру, говорят, не одного маньяка поймал. Профи.