Сказание ковыля серебряного

Глава 1

Меч разрубил воздух и вошёл в плоть. Чеканные пластины на плече не спасли от заточенной стали. Ярка чувствовала, как лезвие замедляет движение, погружаясь всё глубже. Она дёрнула рукоятку на себя. Если меч застрянет в этом теле, то не отразить следующий удар. А он не заставил себя ждать. Справа кочевник в лисьих мехах, поверх плотной рубахи замахнулся на неё кривой саблей. Она как месяц на небе сверкнула своим серпом, завораживая красотой изгиба. Смертельная красота стали, Ярка отражает её приближение, еле успев выдернуть меч из тела, оседающего к её ногам врага.

Поверженный кочевник падает, и только сафьяновый сапожок Ярки отталкивает его в сторону. Нужно оставить пространство для манёвра. Итак, всё поле в телах людей и коней. Уже и не разберёшь где кочевники, а где её дружина. Только по одежде и можно определить — богатый мех лис, песцов, соболей — это кочевники, а где кафтаны с золочённой вышивкой и камнями драгоценными — это свои.

Бой длится с восхода солнца. Сейчас оно в зените, опаляет лучами рубище, иссушая кровь, окрашивая её из алой в бурую.

Отбив удар справа, Ярка видит мчащихся на неё трёх всадников. Кочевники родились в седле, как про них говорят, и в этом Ярка не сомневается. Всадники крутят в руках сабли, а кони под ними скачут, управляемые лишь силой мысли, так как поводья брошены на их шеи.

Успев метнуться в сторону, Ярка подобрала второй меч. Теперь она вооружена двумя и замирает, отсчитывая секунды приближения всадников. Сначала мимо неё проносится первый кочевник. Он свешивается с седла и обрушивает на Ярку всю силу удара. Княжна падает на колено, но отбивает удар и даже видит струйку алой крови на крупе коня. Коня жалко, да не виноват он, целилась не в него, но видно меч отскочил.

Второй всадник налетает как ураган, и уже нет памяти о раненом коне и сожалений. Откинув серебряную косу назад, чтобы не мешала, Ярка рубит с размаху и серп сабли с кистью руки отлетают в сторону, обрызгивая каплями крови лицо княжны.

А рядом уже третий кочевник, который на полном скаку спрыгивает с коня прямо на княжну, сбивая его с ног. Они катятся и уже не разобрать где кто. Чёрный мех лисы смешался с лазоревым с золотой вышивкой кафтана Ярки. Её меч отлетает ещё при падении, а второй бесполезен, когда противник придавливает тебя всем весом к земле. Рука находит рукоятку клинка, и только по расширившимся зрачкам в узких глазах кочевника княжна понимает, что клинок пробил сердце. Она скидывает с себя вмиг потяжелевшее тело, её камзол в пятнах алой крови, но солнце слишком горячо, и вскоре, эта кровь останется на лазоревой ткани парчи бурым пятном.

— Княжна!

Крик выдёргивает из секундного провала в созерцании обагрённого кровью клинка в руке и обдаёт как ледяной водой. Она так и остался для них «княжной» княгиней они её не признают. Даже сейчас, когда жизни гаснут на этом поле, и даже сейчас её называют «княжной». Ярка хотела поставить наглеца на место, да не до этого только. За холмом поднимается пыль, а это значит на них летит конница. Сколько там кочевников сотня, две, пять? Кто их считает, они как песок — бесчисленны.

— Княжна, — подбегает запыхавшийся Мирап, вехнич — командир сотни, — всадники — кешхеты, — он показывает на холм, на который Ярка уже насмотрелась, а сейчас обводит взором поле боя, — уходить нужно. Проиграли мы этот бой. Останемся — всех порубят.

— Командуй Мирап отступление, — тяжело даются эти слова, но взгляд натыкается на окровавленное лицо с глазами смотрящими в небо. Кажется этот из дружины, она ещё сегодня утром видела. Шутки бросал, лицо водой умывал, фыркал как конь, а сейчас лежит в небо смотрит уже навечно. — Пусть раненых подберут, не оставляем своих!

Кивнув, Мирап звучно кричит, а Ярка, обтерев кинжал об рукав, подбирает меч. Ищет глазами Багрянца. Сердце тревожно замирает, неужели убили? Столько с ним прошёл конь её верный. Ах, нет, жив, вдали ходит, с поднятой головой.

Звонко свистнув, всунув в рот два пальца, княжна видит как конь с красным отливом гривы срывается с места и скачет к ней. Несколько размашистых темпов галопа и Багрянец уже рядом. Ярка хватает пробегающего коня за луку седла, и оттолкнувшись от кровавой земли, вскакивает на Багрянца. Тот как будто и не почуял веса всадника, так и продолжает лететь, перескакивая через туши коней, завалы из людей унося Ярку из этого побоища.

В глаза бьёт отблеск солнца. Такое бывает, когда его луч касается чеканной поверхности доспехов кочевников. Проследив этот отблеск, Ярка видит и того, кто ослепил её. Тагархан, без сомнения он. Восседает на вороном жеребце, который как статуя стоит и даже не шелохнётся. У ног коня огромная собака, белая шерсть которой аж слепит глаз. Рядом всадники, держащие стяги, тревожно рвущиеся на ветру. Чёрный мех одежд Хана под чеканными доспехами лежит на крупе коня. Высокая шапка с таким же мехом и чеканка защитных пластин. Рваные пряди смоляных волос спускаются до луки седла. Рука Тагархана держит повод, а другая лежит на рукоятке сабли. Из-под меха шапки видны глаза. Ярке кажется, что они смотрят на неё. Хотя расстояние большое, но она чувствует этот взгляд.

Тагархан поднимает руку в кожаной перчатке с чеканкой, указывая на княжну, и десять кочевников вмиг пускают своих коней с места в карьер.

Видно Хан захотел трофей, но вот у княжны нет планов украсить его копьё своей головой. Она пришпоривает Багрянца, а тот увеличивает махи галопа, как вторую силу в себе открывает.

Эта погоня была бы обречена, но наперерез мчится дружина из десяти всадников и Ярка тянет поводья на себя. Он разворачивает Багрянца, опять пуская его в галоп.

Ворвавшись на полном скаку в рубище между его преследователями и дружиной, Ярка бьёт мечом. Злость затмевает разум — неужели Тагархан думал так просто получить её голову? Теперь он получит своих воинов, порубленных ей.

— Степной Хан, — рядом с Тагарханом его верный Узул командир Чёрных всадников, прискакал и придерживает коня, чтобы тот стоял смирно, хотя после скачки это тяжело. Конь раздувает ноздри, фыркает и топчется, приплясывая, — послать ещё воинов? — показывает на бой кочевников с дружинниками.

Глава 2

Конь уносил прочь, а сознание возвращало к взгляду, под которым она поднимет с земли меч. Немудрено его было уронить, слишком силён удар, а рука уже устала от напряжения. Рубище идёт с рассвета, вот и подвела кисть, разжались пальцы, упал меч на обагрённую кровью землю. Видела княжна, как смотрит Хан за ней, но не бросать же меч. Пусть думает что хочет, и так бой этот проиграла она Хану. Так что, выроненный меч — невелика оплошность.

Впереди река. Те, кто отступал ранее, уже переправились через брод на другой берег. Нужно спешить. Пыль погони поднимается от тысячи коней кочевников, одно спасает — княжна уверена, что не пойдут они вброд. Дальше лес густой, а это не их стихия. Кони бег умерят, да и саблей как следует не взмахнуть, когда деревья вокруг. Не любят кочевники леса, обходят, а для них лес воиспасение. И воиспасение то, что не привела она на сражение с Ханом всё своё войско, как чувствовала, что прячутся ещё кочевники, хоть разведка и донесла, что нет более у Хана Степей ещё войска. Но внутренний голос бил тревогу, и послушала его княжна, не прогадала. А то сейчас её войско бы на этом броде замешкалась, как столько конных и пеших по узкому мелководью в воде переправить, и настигли бы кочевники их. Началось рубище, исход которого явно не в пользу Ярки был.

С разбегу Багрянец влетает в реку, поднимая брызги, которые омывают кровь и пыль с лица княжны. Вода освежает, она ловит её капли пересохшими губами, успевает зачерпнуть ладонью и испить глоток. Это придаёт силы, которые уходят, а ещё лес пройти нужно, чтобы до лагеря добраться и там упасть в шатре, на богато устланную бархатом скамью, и выдохнуть, зная что жива.

Лес большой, древний, деревья ветвистые и кустарник такой, что впереди всадника укрывает своими ветвями. Кочевники отстали, неслышно их, погони нет, тишина. Только кони дружины отступающей и слышно, как пофыркивают, а шаги их трава заглушает.

Разведчик вернулся, доскакал до княжны, сообщил, что нет погони.

— Возвращайся на кромку леса, и ещё раз проверь, — отдаёт команду Ярка.

Не может она жалеть служивого, который только что проделал весь путь, когда столько жизней ей вверено. Итак бой проиграла, нужно хоть оставшуюся дружину до лагеря довести, сберечь людей, сохранить.

Уже смеркалось, когда показались из-за деревьев огни. Лагерь — вырвался вздох облегчения у многих. Ярка смахнула с глаз свисающие серые локоны, выбившиеся из плетёной косы, шапку с окантовкой горностая в бою потеряла, вот теперь волос и лез в глаза. Она дремала в седле, уже не в силах бороться с усталостью, но свет костров возродил к жизни.

Войско, вот сколько костров по равнине разбросано, аж в ночи светло. «Повоюем ещё с Ханом», — улыбнулась мысленно Ярка, ободрённая отблеском огня.

По приезду княжну окружили вехничи командиры-сотники. Отчёт давали за это время, что были без неё.

Спрыгнув с коня, и не показывая вида, что устала, Ярка стояла, слушая их. Отдала распоряжения на эту ночь, и сказав, что утром ждёт донесения разведчиков, пошла к шатру. За ней Мирап шёл, что-то пытался ещё сказать, но Ярка взмахом руки в потемневших от крови перстнях на пальцах остановила его. Тот отстал, а Ярка выдохнула. Ещё несколько шагов и она в шатре, там тоже нельзя показать усталость. Служка Ежи уже лохань с водой приготовил, суетится.

— Выйди, — отослала его княжна. Теперь можно устало опуститься на скамью, застланную бархатом, и смотреть как Ежи, кланяясь уходит, закрывая за собой тяжёлый, расшитый золотом, полог шатра.

Кафтан и рубаха из батиста тончайшего падают на пол, так хочется скорее почувствовать прикосновения воды и смыть этот день с себя, хотя забыть его не удастся. Отец конечно поймёт, почему проиграли бой, а вот приспешники Цветаны, сестры её, только рады будут — ещё один повод Вэзелику Павичу, Князю Древних Земель показать какова у него дочь старшая. Недостойна она княгиней быть, только княжной. Хотя и не в этом дело. В другом, том, о чём Ярка не хотела допускать молвы, но её уж не остановить.

Волосы пропахли гарью и впитали пыль. Она распустила косу, окуная голову в воду, омывая ей длинные пряди. Склянки с ароматным мылом стояли под рукой. Ежи выслуживается, всё делает, как любит Ярка: и вода с маслами трав приготовлена, и травы в медной чаше тлеют, воздух запахом цветов насыщают.

Открыв одну из склянок, она вдохнула аромат лаванды, и вылила мыло себе на волосы. Они отяжелели от воды, окутали её сверкающим серебром, длинней талии струящимся. Теперь, после мыла и воды, волос вернул свой цвет, став серебряным, как свет луны на ночном небе.

Вода быстро стыла, хоть и ночь не холодна, да всё равно нужно вылезать из остывшей воды. Мягкий ситец полотенца укрывает стройное тело, впитывая влагу.

Надев широкие штаны из шёлка цвета зимней воды, и сев на скамью, Ярка расчесала непослушный волос, обтёрла его ещё раз полотенцем, и только потом заметила, что тряпица красная. Повернулся к зеркалу, которое в серебряной раме стояло в глубине. На спине порез, всё же задела сабля, пробила защитные пластины и ткань кафтана. Она и не почувствовала в пылу сражения, а сейчас кровит. Не дотянуться только, на спине рана, так что рукой неловко выходит.

В зеркале отразилась тень. Княжна подняла голову.

— Княжна, это я, Буслав, давай помогу.

Вроде и в словах вехнича нет ничего, да только слышит Ярка в них скрытый смысл, груди полотенцем прикрывая.

— Зачем пришёл?

Держит взглядом командира-вехнича верховых, не подпускает к себе, а тот замер, мнётся на месте.

— Так разведка вернулась, вот я и хотел доложить… давай пока рану подлечу, мази-то где?

— В ларце, — указывает рукой в перстнях, так и не приняв решения, но спину самой не залечить… — что разведка видала? — это как оправдание, зачем Буслава задержала подле себя.

Задевая рыжими вихрами свешивающийся балдахин, отделяющий широкое ложе от постороннего глаза, Буслав берёт ларец, который в его могучих ручищах как игрушечный, и покопавшись в нём подходит сзади княжны, так и сидящей на лавке.

Глава 3

Всё в шатре слишком изящно — балдахин с бахромой не закрывает полностью от взора широкую кровать, застланную шелками с подушками из лебяжьего пуха. Свечи бросают блики на стены из гобелена с золотыми диковинными птицами вышитыми, сапоги сафьяновые в ворсе ковра утопают, мягко, как на молодой траве стоишь. Усмешка проскочила на губах Ниворга, не шатёр воина к которым они привычные, а девицы изнеженной. Он одёрнул кафтан, камнями драгоценными расшитый, и протянул скрученный свиток.

— Прочти, это от князя Древних Земель, отца твоего.

Ничего хорошего письмо от отца не предвещало. Ярка взяла свиток, и бросив взгляд на печать: буква «П», увитая цветком — фамильный символ рода Павича, сломала её изящными пальцами. Бегло взглянула — почерк знакомый, отца. Буквы все ровные, искусно вьются узором, цепляясь, как ветки дикого винограда друг за друга.

«Дочь моя, княжна Ярка, буду краток. Присылаю тебе в подмогу князя Ниворга с земель Ставрома с его войском. Он примет на себя командование. Тебе же следует подчиниться, ибо старше он тебя и опытней в боях, и беспрекословно принять его власть. Такова моя воля».

А внизу свитка подпись: Вэзелик Павич, Князь Древних Земель.

Всё кратко и по сути, только в душе непокорность зреет, но Ярка прячет её, так чтобы и во взоре её не увидел Ниворг возмущения решению отца. Да и не поспоришь здесь — Ниворг мужчина и в этом вся суть, и старше на пять лет, уж двадцать шесть ему минуло и опыта у него поболее, хотя и она год как на войне, как отца ранило, так и заняла его место в командовании войском. И до этого без дела не сидела, всегда беспокойно у них, а князь Павич вечно с дружиной в походах, вот она, дочь старшая, в княжестве оставалась, и дела вела. И непросто это, так как сестра её распрекрасная все умы мутит, под себя власть забрать хочет. Любит она сестру, хоть и не родная. Как её матушка умерла, взял в жены Вэзелик себе Любаву, и та родила ему дочку. Росли вроде вместе с сестрой и даже ладили, только видно не по душе это Любаве было, и стала она Цветану, сестру его против неё настраивать. Она-то не слепая всё видит, но молчит, так как любит отец Любаву и не поверит ей, скажет оговорила жену его. Видно и сейчас это от Любавы такое решение — унизить Ярку, место её показать, раз Ниворга старшим назначили, и вся её дружина под командование того отдана.

— Что ж, — свернув свиток, Ярка жестом указала на скамью у стола, — тогда нам есть что обсудить, раз теперь я под твоим командованием. Мой вехнич как раз данные от разведки докладывал.

— Неплохо у него видно это выходит, — с прищуром лукавым смотря в глаза Ярке, произнёс стоящий по правую руку от Ниворга светловолосый сотник с короткой толстой косой, как впрочем, и у всех троих.

Тяжело было заставить себя сдержатся, но Ярка вспомнила слова отца — княгиня, на то и княгиня, что грязи не замечает, не пристаёт она к ней, а если видит грязь, значит не стала он княгиней да и не станет.

— И что разведка говорит? — оттолкнув сапогом скамью от стола застланного узорчатой тряпицей, как будто руками замарается, Ниворг сел на неё, за ним последовали его вехничи.

— Тагархан увёл своё войско из долины за холмы.

— И это всё? — усмехнулся Ниворг в светлые усы, — Это и без разведки понять можно было, не гонять коней, а пожалеть. Хан не дурак, чтобы на открытой долине свои юты ставить, там они как на тарелочке с каёмочкой видны. Другое дело за холмами, где и костров не видно и дозорных можно выставить, так что близко не подберёшься, шуму не подняв.

Говорит всё это Ниворг, как малое дитё учит, Ярка слышит это в его тоне, но молчит. Чувствуя себя неуютно в одной рубахе, хоть и плотной под взглядами, она кафтан свежий, Ежи приготовленный на плечи накинула, и волос им закрыла.

— Слушай княжна внимательно, — дождался Ниворг, пока свиток с картой на нём нарисованной пред ним не положат. — Вот долина где твою дружину сегодня разгромили, вот река и брод по которой ты в бегстве отступала. На излучине реки моё войско стоит. Река там совсем мелкая, вширь разлитая, чуть копыта коням замочит. План таков — ты с рассвета своё войско берёшь, сотни две, не более, и идёшь к броду, там далее в долину и к холмам. Тебя разведчики Хана приметят ещё на переправе, и как ты в долину войдёшь, они с холма и поскачут. Тагархан решит, что такое малое войско во главе с княжной стоит захватить. Увидишь их и отступай, держа реку по левую руку. Они за тобой погонятся, тебе не впервой бежать, — Ниворг как специально замолчал, а его сотники ухмылками на лице и смешками тишину восполнили. — Твоя задача до излучины их заманить, и в серебряную степь уводить. Моё войско по следу пойдёт, ловушку захлопнет. На излучине бой вести кочевники не смогут, они простор любят, а излучина мелкими деревцами заросла, да кустарником, так что конь запутается. Назад тоже ходу не будет, мои дружинники наперерез выедут. Отступать им будет некуда, только в серебряную степь.

— Там драконы, — подняла глаза от карты Ярка, сталкиваясь взглядом с глазами отблеска песчаного Ниворга.

— Испугалась, княжна, — громко засмеялся сотник.

— Драконам всё равно кого огнём жечь, — в голосе Ярки не было той злости, которая кипела внутри неё.

— Драконы страшные, огнём землю жгут, — надув щёки слева сидящий от Ниворга вехнич, подул на стол, так что чуть свиток не сдул.

— Может, ты ещё веришь, что драконы говорят? — смеясь и утирая слёзы, произнёс другой.

— Деды рассказывали… — стал говорить Ярка, но её перебил третий вехнич.

— Деды как медовухи напьются ещё и не то понарасскажут.

Все трое дружно засмеялись, а Ярка чувствовала на себе взгляд Ниворга, который считывал с её лица унижение с довольной ухмылкой, а затем произнёс:

— Прилетят драконы — хорошо, Тагархану уже не до нас будет. Не прилетят — порубим его кочевников. Он ведь в погоню за тобой сотен пять-семь пустит. Хан умный, никогда всю свою мощь не показывает, — взяв карту со стола, Ниворг встал, давая понять этим, что разговор завершён, — твоё дело княжна выполнять, что я сказал.

Глава 4

Небо над головой, как огромный котёл, где кипят облака, ветер кидает в него приправы из трав степных, а заходящее за горизонт солнце окрашивает в кроваво-красный.

Холмы закрывали — это Тагархан ценил в высоких с пологими скатами насыпях. Они шли как волны, перекатами. Его дозорные сразу заметят любого, ведь укрыться негде, лишь трава под копытами коней, и чернота неба над головой.

Запах костров, на которых стояли котлы, где варилась еда, донёс лёгкий ветерок.

Множество огней мерцали в темнеющей долине. На кострах готовилась пища, и они давали свет и тепло. Но огонь мог быть другим, Тагархан помнил его беспощадное пламя, когда оно выжигало Золотой стан ют, где прошло его детство. Тогда отец, наклонившись с коня и смотря в глаза десятилетнего ребёнка произнёс:

— Все степи этого мира будут принадлежать тебе!

Прощальные слова, как дар пророчества. Больше отца Тагар не видел, он погиб в том бою, защищая от Хадшархана свою семью, кочевников, степь. Хадшархан не щадил никого.

— Жгите юты! — разносился его голос, смешанный с гарью, стонами раненых и всполохами огня.

Прячась под ногами лошадей, привязанных к коновязи, Тагар видел, как проносится мимо него Хадшархан, отдавая приказы своим воинам.

— Беги! — мама прижала его к себе, он смотрел на кровь на её одежде, уже понимая, что ей не суждено спастись. — Ты должен жить, тебе предначертано великое будущее! — прошептали её губы, а руки подсадили на коня. Последние силы были отданы ради спасения сына.

Быстрый конь уносил мальчика, держащегося за его гриву в степь.

Хадшархан — брат отца, но в огромной степи оказалось мало места двум Ханам, и Золотой стан ют был спалён огнём.

Тагархан стряхнул воспоминания, которые навсегда остались с ним, хоть минуло уже двадцать два года с того дня. Ещё не время вернуться туда, где правит Хадшархан. Сначала он покорит чужие земли, а потом вернёт свои.

В свой стан он добрался поздно, сам проверил все посты, расставил дозоры, никому он не верит, даже Узулу, который не раз закрывал его от стрел врага. Только себе верить можно, и Караму верить можно.

Легко спрыгнув с коня и похлопав его по блестящей от пота шее, одарив такой мимолётной лаской, Хан положил руку на голову собаки.

— Только тебе можно верить, мой молчаливый Карам, — и псу перепала ласка Хана. Огромная, с обрезанными ушами голова Карама и на ней ладонь Тагархана, а в бесстрастных глазах, смотрящих как будто насквозь человека не отразилось ничего. Но Хан знал, что раз не смахнул с головы ладонь, то принял он похвалу хозяина. — Пойдём.

Хан шёл, за ним бесшумно двигался огромный белый пёс с куцым хвостом, держа цепким безразличным взглядом всё вокруг.

В низине, меж покатых холмов расположился стан Тагархана. Стяги на древках трепал степной ветер, огни костров казалось были повсюду, насколько глаз хватало. Везде стояли юты — высокие, с прямыми боками круглых стен, и выпуклым куполом сверху. Дорогой ворс ковров служил здесь и стеной, укрывающей от ветров степных, и крышей, правда сверху ковры накрывали дублёными шкурами от редкого дождя. Внутри каждой юты, источник жизни горит огонь в очаге, застлан пол коврами толстыми, а по стенам юты невысокие лежанки с ворохом меха разного зверя дорогого и диковинного.

Около его юты стояли в поклоне склонившись таветки, одетые к приезду Хана в лучшие свои платья. Шеи их украшали драгоценные камни, нанизанные на нити, в волосы были вплетены ленты шёлковые, руки изящные в браслетах золотых, а лица лёгкие накидки закрывали от глаз чужих.

Тагархан лишь скользнул взглядом по девушкам. Он ещё не решил, какая из них сегодня скрасит его ночь.

— Великий Хан, — произнесла таветка с длинными чёрными косами, украшенными драгоценными камнями, — вода для омовения готова, или еду сразу подавать? Что пожелает Хан?

— Оставьте меня, — он поднял руку, и все таветки покорно остались за порогом юты.

Под полог ковра зашёл он и его молчаливая тень — Карам. Собака прошла по мягкому ворсу и легла у невысокого ложа, зная, что потом на него опустится его хозяин.

Войдя внутрь, Хан привычным движением вынул ятаган с резной рукояткой из-за пояса тяжёлого с гравировкой, на котором были ножны с саблей, и расстегнув пряжку с камнями, бросил пояс на лежанку покрытую мехом чёрной лисы. Его взгляд скользнул на то, что стояло на невысоком помосте, устланному парчовой тканью, и закрытое шелковым платком от посторонних глаз. Уж направился он к помосту, руку протянул, чтобы ткань сдёрнуть, открыв то, что она укрывала, но его отвлекли:

— Великий Хан, — раздался голос Узула.

Карам приподнял массивную голову, которая до этого покоилась на мощных лапах, и не мигая смотрел на вход в юту.

— Заходи, Узул, — взор Тагархана обратился к верному Караму, — всё хорошо, — лишь произнёс он и собака, как будто поняв его речь, опять опустила голову на лапы. Взгляд же из полуприкрытых век продолжал следить за теми, кто вошёл внутрь.

Их было трое, не считая Узула. Меха на их плечах приглушали защитные пластины с витиеватой чеканкой. Кривые сабли покоились в серебряных ножнах. Широкие шаровары заправлены в невысокие сапоги, которые ещё сохранили пыль степи. Кочевники только спешились, да и фырканье коней за пологом юты было слышно, как и голоса тех, кто держал их под уздцы.

— С донесением к тебе, — произнёс Узул, а яртагулы за ним замерли.

Тагархан жестом указал на лежанки стоящие вокруг невысокого стола, и хлопнул в ладоши. Полог юты приподнялся, две девушки внесли плоские миски для омовения рук, и стали подносить их мужчинам. Ещё две таветки, грациозно двигаясь, как тени от огня, поставили блюдо с дымящимся рисом на стол и в пиалы расписные разлили чай с ароматом трав. Плоский круг свежего хлеба лежал на широком блюде, Хан обтёр руки о ткань полотенца, таветкой поданного, и взяв хлеб, разломил его.

— Это тебе, Узул, — он протянул кусок хлеба, — возьми и ты, яртагул Тарунг, — не спеша было отломлено ещё два куска, разрушая круг и оставляя лишь пустое блюдо, — возьми, яртагул Нэль, хлеб, и ты прими, яртагул Джугар.

Глава 5

Завершился ужин, покинули шатёр Хана яртагулы, а таветки прибрались, замерли в ожидании его указаний. Взмахнул Тагархан рукой и девушки бесшумно удалились, растворились за пологом юты. Встал Хан с ложа мягкого, и подойдя к тому, что закрывал шёлк платка остановился.

Потянул он платок, и его взору предстала клетка с птицей, вот только у птицы той, вместо головы птичьей была голова девушки, да такой невиданной красоты, что глаза слепила.

— Приветствую тебя Великий Хан Степей, — произнесла девушка завораживающим голосом. — Наполнен ли сегодня твой день очередными победами?

— Не пой мне льстивых своих песен, Гелия, — он обошёл клетку по кругу, проведя по её золотым прутьям рукой в чеканных перстнях с чёрными камнями, — ты ведь переменишь своё пение, как только обретёшь свободу.

— Да, Великий Хан, если я обрету свободу, то удача отвернётся от тебя. Пока я с тобой — ты будешь выигрывать все битвы. Птицы-сирин никому не служат, они лишь покоряются тем, кто их поймает.

— Глупая птица-сирин, — Хан смеялся, встряхивая длинными, чёрными, рвано остриженными волосами, которые потом упали на мех чернобурки его накидки, соперничая с ней по блеску, — голова-то у тебя девичья, а мозг птичий. Мои победы зависят не от тебя, а от моей головы, удача здесь ни при чём.

— Тогда отпусти меня на волю, Великий Хан.

— Думаешь обхитрить меня сможешь, — он скинул с плеч меховые накидки, оставшись в рубахе поверх шаровар из плотной ткани, и как был в запылённых невысоких сапогах, завалился на ложе, устланное мехом, — мне нравится с тобой разговаривать. И пока ты мне не надоешь, ты будешь жить.

— У тебя столько жён и красивых наложниц, они готовы услаждать твой слух беседами.

— Жён я в стан свой золотой отправляю, не место им в походе, а наложницы — они глупы и нужны чтобы услаждать меня ночами, готовить еду и поддерживать огонь в очаге. Ты услаждаешь мой слух своими речами.

— Повинуюсь твоей воле Великий Хан Степей, — девушка встряхнула головой, так что золотые серёжки с сапфирами поймав отблеск свечей, засверкали искорками синего пламени, — о чём сегодня хочет услышать Великий Хан от птицы-сирин?

— Расскажи мне о драконах. Такой диковинки я ещё не встречал. Они и вправду есть? — откинувшись на подушку, Хан согнул одну ногу в колене. Он любовался красотой девичьего лица, такой диковинной, завораживающей.

— Я расскажу Великому Хану легенду о драконах.

Девушка опять качнула головой, блеск камней в её изящной короне отразился на стенах юты, огонь в очаге, казалось замедлил своё движение по поленьям, приглушая отблеск пламени. Сирин взмахнула крыльями, насколько позволяла неширокая золочёная клетка, и золотые огоньки закружились в воздухе, который сгустился. Звуки внешнего мира за стенами юты стали неслышны, как будто мир исчез, растворился, оставив лишь чудо-птицу с завораживающим голосом и того, кто хотел услышать её рассказ.

— Мир драконов — Луна, она их создала и посеребрила чешуйки своим светом, дала им серебряные травы на своих бескрайних просторах, как источник жизни. Драконы всегда жили на Луне и живут на ней и поныне. От этого луна такая серебряная — это спины драконов отражают свет, летая над ней. Луну окружает огромное чёрное небо, и драконы улетают в него, опаляя своим пламенем звезду, и тогда она вспыхивает, загораясь. Все звёзды в этом небе созданы драконами, драконы кружат среди звёзд, а когда их хвосты задевают звезду, то она осыпается тысячами искорок, чтобы загадывать желание. Дракон исполнит его — ведь он разбил звезду, превратив её в миллион маленьких звёздочек. Если желание загадано в тот миг, когда сверкают их осколки, то дракон вдохнёт желание в звезду. Нужно лишь увидеть свою звезду в небе, и желание исполнится.

Драконы были счастливы на Луне, но однажды, очень давно, они увидели Землю. Они прилетели сюда, и им понравилась Земля. Им нравилось с Земли смотреть в звёздное небо, любуясь серебром Луны. Драконы часто прилетали на Землю, так продолжалось много, много веков, пока злой колдун Рагнар не увидел их. Он захотел подчинить себе драконов, но они отказались ему служить.

— Луна! — воскликнул Рагнар стоя на высокой скале. — Прикажи своим драконам служить мне!

Лёгкие облачка, закрывающие Луну от его взора, растворились в темноте ночи и Луна, блестя серебром, взглянула на колдуна.

— Они не подчиняются даже мне. Драконы свободны, ими нельзя управлять, — прозвучал серебряный голос Луны, который осыпался на землю мириадами снежинок.

Гнев колдуна был страшен, чёрные тучи закрыли лик Луны всем, кто жил на Земле на долгие годы. Рагнар метал молнии своим посохом от бессильной злобы, и тогда он решил отомстить.

В долине он создал колдовством высокие скалы из хрусталя, прозрачного как слеза. Эти скалы укрыл белый, пушистый снег, сверкая на их склонах, и драконы, кружась над Землёй, увидели такую красоту. Те драконы, что коснулись хрустальной поверхности скал, навсегда потеряли возможность вернуться на Луну.

— Отпусти моих драконов! — взмолилась Луна.

— Так станут они ничьими, раз не хотят служить мне! — прозвучал голос колдуна.

Луна смотрела на Землю, но она не могла помочь своим драконам вернуться к ней, заклятие Рагнара было ей не под силу разрушить. Луна вздохнула, и серебряные слёзы как капли дождя стали падать на Землю. Серебряные слёзы луны падали со звёздного ночного неба на траву, и трава зацвела серебром. Теперь у драконов и на Земле была серебряная трава, на которой они могут пастись ночью, под звёздным небом смотря на Луну.

— Так они не едят людей? Хоть в чём-то ты приносишь пользу птица-сирин, — вмиг от голоса Тагархана золотая пыль рассеялась, а огонь в очаге вспыхнул ярко, облизывая своим жаром поленья.

— Дослушай эту историю, Великий Хан, — длинные, густые ресницы девушки отбрасывали тень на её щёки, под ними скрывались глаза фиалкового цвета, в которых не отражалось ни одной эмоции, только отблеск пламени. — Драконы стали жить в хрустальных скалах, покрытых льдом и снегом. Им нравится блеск снега, он напоминает им Луну, по которой они скучают. Шли века, и серебряная трава исчезала с поверхности Земли, и исчезали драконы. Осталась лишь одна степь, где растёт такая трава. Они охраняют свою степь с серебряной травой от людей.

Глава 6

Рассвет только начинает окрашивать небо, а дружина уже на конях. Под Яркой Багрянец идёт, приплясывает, отдохнул видно, овса поел и сена душистого вдоволь, воды ключевой испил, сил за ночь восстановил, веселится. Роса с листьев на лицо падает, Ярка её с губ пьёт, она сил даёт, сон прогоняет. Был он кратким, но тело молодое, вот и восстановилось за недолгую ночь. Сознание с лучами первыми солнца проясняется, последняя поволока сна уходит. День предстоит жарким и не в солнце дело. План Ниворга не нравится Ярке, но кто её слово теперь спрашивает? Выполнять должна, так отец велит.

Стяги за деревья задевают, лес древний, тёмный, в таком укрываться хорошо, или врага заманить, запутать, заплутать меж деревьев, а там и напасть. Да что об этом думать, всё иначе князь Ниворг велел сделать.

Впереди опушка, а там и брод недалеко. Кони воду почуяли, фыркают, удилами звякают, гривами трясут.

Ярка огладила Багрянца, тот ушами повёл хоть и своенравный, как и его седок, но любит он хозяйку, бережёт её. По воде ступает аккуратно, рыбка мелкая видна, настоль вода прозрачна.

После брода рысью пошли, что время тянуть, раз уж план таков — быть им приманкой. Взяла княжна с собой три сотни верховых. Мирап невдалеке виден, со своими переговаривается. Буслав тоже мелькнул перед взглядом, но быстро исчез с глаз, правильно понял — в гневе княжна беспощадна. Хотя видно Буслав всё же порассказал о вечере в шатре княжны, то-то на неё вехничи оглядываются, перешёптываются. Делает вид Ярка, что не замечает — к княгине грязь не пристаёт, отца слова вспоминает, а сама думает: "Вот бы верных себе дружинников собрать подле, таких, кто истинно её служить будет, а не тех, кто за княгиню её не считает". Ждут ведь всё, когда Цветане семнадцать исполнится и замуж выйдет за князя Кудеяра. Тогда муж её и станет их князем, ему они служить будут. Хоть и законная наследница Вэзелика Павича она, только девицы власть не дадут, да Любава, слишком умы смущает и нашёптывает. Так что верят ей, и на княжество земель Павича хотят зятя её возвести.

Взгляд цепляет на вершине холма рваные флаги кочевников. Вот и они, значит верно всё Ниворг просчитал — увидели кочевники дружину кнжны, шевеление пошло среди них, сейчас погоня будет. Но тревожно на душе у Ярки — непрост Тагархан, не может он поверить и попасться в ловушку… Жаль, что Ниворг не хочет слушать, жаль…

Вздохнула Ярка, косу с плеча назад закидывая. Кафтан парчовый, алый, золотом расшитый, камнями дорогими поблескивает, шапка соболем отороченная взгляд её непокорный прикрывает, в ушах серёжки лучики света отражают, на пальцах перстни рубинами сверкают.

— Княжна! — подскакал на коне к ней Мирап и указывает на холм вдалеке. — Увидали нас, сейчас погонятся. Ай молодец князь Ниворг, какой план задумал.

— Командуй, чтобы коней разворачивали и рысью пойдём, а как с холма кочевники спустятся, так в галоп пускай, по левую руку русло реки должно быть, — сдержала себя княжна, что сейчас Мирапа на место ставить, когда пыль от коней кочевников уже поднимается. Да и слова обидные, что план Ниворга хорош пропустила, раз считают его план хорошим, так тому и быть.

Конём одной рукой управляет, на рыси ведёт, сама оборачивается. Много кочевников за ними погналось, да только у Хана их тысячи. Значит не пустил в погоню он много верховых, неужели учуял засаду?

Свист и улюлюканье стало разноситься по долине, кони под дружиной заплясали, чуя что настигают их. Поводья рвут, в галоп срываются.

— Дружина, — звучно Мирап прокричал, — держим реку по леву руку и скачем быстро!

И все кони, подгоняемые всадниками, сорвались с рыси в галоп. Пыль поднялась, застилая пеленой их движение, а сзади как облако серое надвигаются кочевники.

Багрянец летит, лишь копыта земли касаются, нравится ему, когда поводом его хозяйка не сдерживает, а волю даёт. Ярка оборачивается, смотрит, не отстал ли кто, у всех ли кони поспевают.

Впереди излучина реки уже виднеется, там войско князя Ниворга ждёт, вот и кустарник мелкий начался, кони бег замедлили, и княжна повернула Багрянца в серебряную степь. Её дружина за ней последовала, и кочевники на всём скаку идут следом, саблями машут, свистят, улюлюкают, как зверя гонят.

Уводит их Ярка за собой, заманивает в ловушку, но не верит, что ловушка эта не захлопнется и для них. Обернулась, пригнувшись к красной гриве коня и видит, как скрытое насыпью войско Ниворга лошадей вскачь пустило. Кони по излучине реки несутся, брызги воды поднимают, кочевников уже настигают.

Пришпорила коня Ярка, нужно быстрее уводить свою дружину вперёд, чтобы дать войску Ниворга настигнуть кочевников на просторах серебряной степи. Она под ноги Багрянцу взглянула — а ведь и правда серебро кони топчут. Не была она здесь никогда, да и зачем, коль молва говорит, что долину драконы охраняют. Нет нужды у неё на драконовы земли заходить, хотя самих их она видела, как в небе парят, серебром глаз слепят — красиво…

Трава странная под копытами коней, не видела она такой — деды ковылём её называют. На скорости и не рассмотреть, но как паутинки серебра на стебельках. Вот бы остановить Багрянца и чудо такое в руку взять…

Стрелы пролетели, свистом своим отрезвляя и возвращая в происходящее. Кочевники из луков стрелы по её дружине выпустили, но коней не останавливают, хоть и видят, что теперь им отступать некуда — позади них войско скачет. Оказались кочевники посредине двух дружин, но не верит в этот план Ярка, она год как с Тагарханом сражается, хоть и видала того только вчера и то издалека. Да не в созерцании друг друга дело, а в понимании, что умный воин Степной Хан, хорошо военное дело знает и победить его непросто.

Потянув поводья на себя, княжна подняла руку.

— Дружина! Отстоим землю нашу древнюю, очистим её от врагов!

С этим кличем звучным, вынув меч из ножен, развернула княжна коня и поскакала на тех, кто преследовал их. Багрянец ноздрями затрепетал, ускорил бег и на полном скаку ворвался меж скачущих на них кочевников. Ярка рубанула одного мечом поперёк, чеканку пластин защитных пробила, видела, как кочевник с седла падает. Сама же пригнулась к шее коня, а потом и вообще вбок свесилась, а там, где она ещё секунду назад сидела, сабля кривая прошлась, воздух срезая. Вернулась княжна в седло и с маху всего другую саблю на неё направленную, отбила, а дальше всё закрутилось. Рубище пошло такое, что только успевай удары отбивать, а то головы не сносить.