Сказания о ёкаях

Пролог: Шёпот Тьмы и Лотосов

Лунный свет стекал серебряными ручьями по каменным плитам святилища, теряясь в резных узорах древних символов. В ночной тишине порой слышался лёгкий шелест — тени скользили между деревьями, скрываясь за узловатыми стволами кедров. В воздухе витал сладковатый запах лотосов, настойчивый, но неуловимый, словно кто-то незримый принёс его из иного мира.

Где-то вдалеке раздался глухой звон колокольчика. Его звук растворился в ночи, будто приглушённый смех, размытый и призрачный. Лепестки сакуры, поднятые лёгким ветерком, закружились в воздухе и осели на каменной лестнице, ведущей вверх, к святилищу. Среди них была девочка.

Айаме.

Юката в оттенках угасающего заката мягко струилась по её хрупкому телу, а в руках она сжимала засохшую ветвь сакуры — что-то древнее, священное, но забытое. Её босые ступни едва касались холодного камня, но в глазах не было страха. Только ожидание.

— Ты пришла, — голос, похожий на шелест осенних листьев, пронёсся по святилищу.

Из-за алого тории, плавно склонив голову, вышел он. Высокий, грациозный, окутанный тенями. Его длинные, тёмные волосы переливались в свете фонарей, а взгляд сиял хищным, нечеловеческим светом. Его традиционное облачение не принадлежало ни одной эпохе — шёлковые складки тёмно-синего хитатарэ украшали вышитые узоры ночных мотыльков, вкрапления лунного золота мерцали на ткани, будто звёзды, упавшие с небес.

Айаме сделала полшага назад, когда его тень вытянулась к ней, поглощая свет фонарей.

— Судьба... — прошептал он, и в этот момент за его спиной вспыхнули крылья ночных бабочек, роящиеся вокруг, словно продолжение его сущности. — Ты всё ещё можешь отвернуться.

Но Айаме не сделала этого. Она только опустила взгляд на свою ладонь, где тлел слабый отблеск древнего контракта. Заклятие, что связывало её с миром ёкаев, пульсировало в такт её сердцебиению.

Тень зашевелилась. Среди деревьев мелькнула другая фигура. Тихая, изысканная, почти неуловимая. Белые рукава его тонкого кимоно тянулись, будто крылья, а на лице сияла маска лисицы, оставляя только два прореза для глаз. Он стоял в стороне, но его присутствие ощущалось острее клинка.

— Судьба всегда играет в кости, — тихо произнёс он, и ветер донёс его слова до ушей девочки. — Сегодня твой первый шаг в этот мир.

Айаме не ответила.

Где-то в темноте раздался новый голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова, но в нём звучала усмешка:

— Забавная ночь… даже лотосы цветут не в своё время.

— Она… — второй голос был тише, задумчивее. — Думаешь, выдержит?

— Если нет, будет... жаль, — в ответе прозвучало ленивое веселье, за которым скрывалось нечто хищное. — Но разве это имеет значение?

Подул порыв ветра. Храмовые фонари замерцали, будто мигая Айаме. Где-то в темноте вспыхнули два золотых глаза — внимательные, изучающие. И когда она сделала шаг вперёд, запах лотосов стал резче, наполняя пространство удушающей сладостью.

За границей света начиналась тьма. Но там же рождалась её судьба.

Глава 1: Судьба, запечатанная кровью

Деревня на границе миров

Деревня Адзура, затерянная среди гор и вековых лесов, словно забытая богами, стояла на самой границе двух миров. Утренние туманы скатывались с горных вершин, скользя между деревьями, словно призрачные фигуры. Старые кедры, корни которых глубоко впивались в землю, будто в прошлое, склоняли свои ветви над тропами, уводящими в чащу. Здесь реальность смешивалась с мифом, и даже самые смелые путники предпочитали не углубляться в лес на закате.

В Адзуре всегда знали: лес дышит. Не так, как люди — его дыхание тянется сквозь века, меняет облик, но остаётся вечным.

Говорили, что под землёй, среди корней старых деревьев, спят существа, чьи имена давно забыты. Что в лунные ночи между стволами можно увидеть огоньки — не светлячков, а глаза тех, кто смотрит из другого мира. Что если прислушаться, ветер принесёт шёпот — обрывки разговоров, которым сотни лет.

Есть места, где грань между миром людей и ёкаев тонка, словно утренний туман над рисовыми полями. Граница эта зыбкая, неуловимая — её нельзя увидеть, но можно почувствовать. Днём лес выглядел, как любой другой: стройные стволы криптомерий тянулись к небу, в ветвях звенели птицы, а по тропам бродили собиратели грибов и охотники. Но стоило солнцу коснуться горизонта, и привычные звуки затихали, уступая место чему-то другому.

Иногда в чаще раздавался смех — слишком звонкий, слишком мелодичный, чтобы принадлежать человеку. В кронах деревьев мелькали силуэты, и стоило моргнуть, как их уже не было. Следы, оставленные на влажной земле, исчезали, будто их никто никогда не оставлял. Ветер приносил обрывки слов, произнесённых на незнакомом, древнем языке. Одни говорили, что это просто шёпот листвы, другие — что это эхо голосов тех, кто жил здесь задолго до людей.

Старики в деревне предупреждали: если идёшь через лес и вдруг услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени, не оборачивайся. Не отвечай. Просто иди дальше, как будто ничего не произошло. Потому что если ответишь — можно услышать слишком многое. А если обернёшься… Ну, таких в Адзуре уже не ждали домой.

Поэтому после заката в деревне запирали двери, завешивали окна и старались не смотреть в сторону деревьев. Ведь ёкаи редко звали понапрасну.

Но одна девочка словно не знала этого страха.

Аямэ

Аямэ. Или, как её звали в деревне, Мышка. Маленькая, тихая, всегда незаметная — словно тень, скользящая по краю чужих разговоров. Она больше слушала, чем говорила, редко смеялась и никогда не бегала с другими детьми. Казалось, её шаги не оставляют следов, а голос растворяется в шуме листвы. Говорили, что у таких детей особая судьба — лес либо принимает их, либо забирает.

Её растила старая жрица — женщина, что знала силу слов и тишины. Она учила Аямэ замечать то, что ускользает от чужих глаз: как ветер меняет направление перед грозой, как искривляются узоры на воде перед приходом незваных гостей. Иногда, глядя на девочку, жрица хмурилась, словно в её образе было что-то... неправильное. Или, наоборот, слишком правильное.

В тот год, когда Аямэ исполнилось семь, лес забрал ещё одного ребёнка. Осталась только корзина, покачивающаяся на ветру. Такое случалось прежде. Но её ёкаи не касались. Хотя она часто гуляла в лесу одна — её туда влекло. В тени древних криптомерий, среди пахнущих сыростью папоротников, ей казалось, что кто-то наблюдает за ней. Иногда ветер приносил незнакомые голоса, едва различимые, словно доносившиеся из другого мира.

Однажды, возвращаясь домой, она увидела незнакомца на тропе. Высокая фигура в белых одеждах стояла в сумерках, лицом к закату, а у ног его лежал рассыпавшийся на землю лотос.

— Ты запомнишь, — сказал он.

Она замерла, не понимая.

— Что запомню? — спросила она, но в следующий миг его уже не было, только лёгкий аромат цветов ещё витал в воздухе.

В другой раз, среди густого бамбука, ей встретился человек в лисьей маске. Он рассмеялся, протянул ей маленький кленовый лист и наклонился ближе.

— Я приду за тобой, когда ты станешь красивой, — прошептал он, словно говоря что-то забавное.

Аямэ не понимала смысла этих слов, но хранила кленовый лист долгие годы, пока он не рассыпался в прах.

Встреча

Но ночь, что изменила всё, была полнолунной.

Он стоял на крыше храма, высоко над землёй, силуэт на фоне мерцающих звёзд. Белая маска с золотыми узорами сверкала в лунном свете, а янтарные глаза смотрели прямо на неё — пристально, изучающе, будто ждали её появления.

— Ты всё-таки услышала, — голос его был ленивым, тягучим, как тёплый мёд, но с холодной стальной ноткой под ним. — Или, может, просто не смогла устоять?

Аямэ замерла. Что-то в этом голосе было неправильным. Или, наоборот, слишком правильным.

— Кто ты? — её голос был тих, но не дрогнул.

— Кто-то, кто давно наблюдает, — он лениво шагнул вперёд, балансируя на самом краю крыши, как лис, что играет с добычей. — Кто-то, кто ждал, когда ты наконец проснёшься.

Он взмахнул рукой, и из тьмы вспыхнули огоньки. Бабочки из теней взметнулись в воздух, их крылья дрожали, переливаясь, словно хрупкий лёд. Они закружились вокруг неё, касаясь щёк, скользя по коже, исчезая, едва она пыталась их разглядеть.

— Лисий маскарад в самом разгаре, — в его голосе звучала усмешка. — Но танцоров не хватает. Может, составишь мне компанию?

Аямэ сжала кулаки. Всё в нём — голос, движения, даже воздух вокруг — говорило о том, что он играет. Наслаждается тем, как она стоит перед ним, озадаченная, напряжённая, готовая бежать, но прикованная взглядом янтарных глаз.

— Я не играю в чужие игры, — произнесла она, стараясь звучать твёрдо.

Он тихо рассмеялся.

— О, но это не чужая игра, Аямэ, — он склонил голову, и даже маска не могла скрыть хищную улыбку в его голосе. — Эта игра всегда была твоей. Ты просто слишком долго делала вид, что её не существует.

Она моргнула. Ветер взметнул её волосы, вдалеке зашуршали листья, и... его не стало.