Сказка о любви

Глава 1

Он точно видел ее раньше — таким знакомым показалось лицо. Не мог припомнить, где и когда встречал ее – то ли во сне, то ли в толпе прохожих.
Пасмурный осенний день. Она, как и все, куда-то шла. Не бежала, а именно шла – размеренно, неторопливо, хотя в дождливые дни все движется быстрее. Позже он долго жалел, что не остановил ее. Она так и проплыла мимо, слегка улыбнувшись ему. А может и не ему, но от ее улыбки стало теплее.
У каждого города своя душа. Если в яркой и солнечной Одессе песни поют веселые и летние, то дождливый и депрессивный Питер недаром явил миру такое количество легенд русского рока. Какая же душа в этом городе?
В любимом кафе играла солянка из «Нирваны», Оззи Осборна, Стинга, «Оазиса» и «Дип Перпл». Аромат кофе щекочет ноздри, а полумрак дает отдых глазам. Можно, конечно, сразу пойти домой, но почему-то он редко так делал. Хотелось прийти в себя после работы, провести полчаса в этом уютном месте.
Улыбка девушки напомнила, что он не один – ни в городе, ни в мире. Так может улыбаться только человек, который все понимает. Не в том он возрасте, чтоб верить в любовь с первого взгляда. А вот влюбленность – дело другое. Почему бы не влюбиться – хотя бы в светлую улыбку промозглым осенним днем?
И вдруг в знакомой рок-подборке послышались облегченные нотки: you killed me with your smile, so beautiful and wild, so beautiful… Голос узнаваемый, но никак не мог вспомнить, где слышал его. Конечно, слышал, даже знает эту группу, но забыл. И решил спросить у блондинки за соседним столиком.
— Парень, ты телик не смотришь? – она вскинула неподъемные ресницы. – Они из каждого утюга звучат.
— Не смотрю, — ответил он, — кто же это?
— Да не помню названия...
Почему-то казалось, у такой стереотипной красотки должен быть мелодичный голос. И говорить предписывалось более изящно. Старомодный чудак!

* * *
Она подрабатывала на радиостанции местного значения под названием «Нафталин-fm». Организовал это дело меломан-энтузиаст, и кроме самовыражения и небольшого дохода от рекламы это ничего ему не давало.
Работа ей нравилась – музыку крутили хорошую, в основном классический рок 80-90х или качественную западную поп-музыку. Коллектив подкованный, музыкально грамотный и пронизанный рок-н-роллом. Словно другое измерение по сравнению с институтом.
Радиостанция локализовалась в небольшом помещении, поделенном на несколько офисов. Их совсем мало, да и один из них офисом нельзя назвать – полупустая комната со старым граммофоном, полками пластинок, диваном и роялем.
У нее вечерний эфир в пятницу. После рабочей недели, в преддверии выходных, она крутила рок-баллады или спокойные композиции, которые почти не требовали комментариев. После полуночи, когда вещание прекращалось, она оставалась в студии, дабы не тратиться на такси. До пяти утра слушала музыку или читала, хотя можно и поспать на диванчике в углу. Впрочем, поспать можно и дома, а здесь есть то, чего там нет – уединение и тишина. Ночью в здании оставалось человека два по разным углам. А еще можно поиграть на рояле в соседнем офисе, благо звукоизоляция классная.
Сегодня какое-то октября, середина нудного дня. Она зашла на радио потому, что больше некуда пойти.
В студии сидела Инка – веселая девчонка, общение с которой отвлекало от мрачных мыслей. Инка принимала звонки от слушателей, а также приветы и пожелания в виде смс-сообщений.
— Хорошо, что зашла, а то сижу тут одна, со скуки пухну! Чаю хошь?
— Не откажусь.
— Представляешь, моя любовь кинул меня ради другого! – резко сменила тему собеседница.
— Как это другого?
— А вот так! Голубым оказался, гад! В моей жизни было две любви: первая удрапала к сорокалетней женщине, а этот – в сопливому гомику! После первого кидалова я уже мало чему удивляюсь, но все-таки…
— Куда мы катимся! — самой себе сказала она.
— Я подружилась с обоими, так что теперь у меня две хорррроооошие подружки! Только шмотки с ними выбирать невозможно: тебе вроде и это идет, да и это неплохо, а вот это смотря с чем носить, с красным такого не наденешь, в этом ты корова… в общем, весело, — резюмировала Инка.
Ничего забавного она в этом не увидела, потому и промолчала. Нормальным людям с ней скучно.
Звучащая в тот момент мелодия закончилась, Инна включила громкую связь. Звонил парень, не знавший, какую песню хотел заказать и кто ее исполняет.
— Я только вчера услышал, даже мелодию толком не запомнил, — донесся мелодичный голос из телефона, — там были такие слова: you killed me with your smile, so beautiful and wild, что-то такое…
— А, ясно! Она и мне очень нравится, спасибо за звоночек! – проворковала Инка. – Группа Reamonn, песенка Tonight, поехали!
— Надо же, кому-то кроме меня нравится эта песня, — усмехнулась она, — отовсюду только и слышишь, как ее везде закрутили и как она всем надоела.
— Да ладно, милая вещица, — развела руками Инка, — я даже клипа не видела...
Песню они слушали молча, что кстати: разговоры о меньшинствах ей опротивели. Она не могла понять, почему подобные отклонения вдруг стали модными. Мир катится в пропасть, а все смеются. Как над шутками в фильмах, где кто-то макает кого-то головой в супницу.
Уходить не хотелось, но и задерживаться не было смысла. Куда идти она не знала, и зачем-то сказала об этом Инне.
— Вот странный ты человек все-таки! – хохотнула та. – Во всем смыслы какие-то ищешь. Иди, погуляй, задавшись целью прошвырнуться, подышать. И все. Понимаешь?
— Кажется да, — засмеялась она, — спасибо за совет.

Глава 2

Осенние коллажи.

Он:
Все теряет смысл в секунды. В разные углы сознания улетают сны, мысли путаются, не обретя словесной оболочки. Цитаты из книг, чужие постулаты и прописные истины заменяют собственное мнение и жизненное кредо.
А вокруг снова город. Под ногами опять дорога, и с грохотом проносятся по ней железные коробки, сшибая с ног воздушной волной. Я всегда неправ, хотя мои мысли изначально благи. Убивая, я умирал сам. Нет сил отхаркнуть комок боли с души. Нет слов, нечем плакать и страшно вспоминать.
Я лечу по лабиринтам жизни, цепляясь за знакомые ноты, за чужие слова. Моя машина времени совершенна, никогда не дает сбоя. И вот уже совсем скоро можно будет пинать золотые листья, а значит самое красивое впереди. Скоро вновь почувствуем запах дождя и дыхание тумана. Оранжево-серый вихрь вновь подбросит волну грусти и сладкого одиночества, поэтичной потерянности и тем для новых стихов.
И снова мягкий шарф, полупустой троллейбус с местом у окна, низкое небо и неоновые вывески за дождем. И горячий чай. И город… шум, толпа, маршрутки. Бурлящий муравейник, где каждый в своей суете, и не пересекутся здесь нити жизни. Даже на миг. Приветствия холодны, взгляды скользки и пусты, жесты равнодушны, слова бессмысленны. Все заперты в себе. Город одиноких башен.
Сказать бы – давай убежим, уйдем навсегда, умрем для того мира или хотя бы для города. Спрячемся в холодной квартире, под пледом, обнявшись, будем молча слушать «Пинк флойд». Будем внимать серо-оранжевой песне осени в стуке голых веток об оконное стекло. Останемся одни, без ненужных слов, с общим теплом. Где-то вдали суета и так называемая жизнь – за поворотом, за деревьями. А мы — здесь, вдвоем.
Я часто говорю сам с собой и не замечаю. Наверное, мне на всю жизнь хватит собственного общества, а «ты» – просто блажь или обращение к себе самому.

Она:
Чего ради?
Я мысленно обращаюсь к тебе, стоя на скользком подоконнике. Дождись.
Холодное осеннее утро, лишенное надежды. Костлявые ветви тополей царапает свинец плачущего неба. Серая дорога вьется змеей совсем близко, под ногами. Голый лес – родной и некогда красивый. Весной и летом, но не сейчас. Все хорошее происходит весной и летом.
Я все еще мечтаю. Иногда о тебе. Просто думаю, как сложилась бы жизнь, будь ты рядом. Надо учиться говорить «прощай». Не бояться слов «никогда» и «навсегда».
Когда привыкаешь к боли, когда кроме нее ничего не остается на сердце и в жизни, перестаешь ее ощущать. Она давно парализовала волю и надежду. Она все победила.
Люблю смотреть на поезда. Только слушать их рев не люблю, но без него никак. Здесь, на тихой станции за чертой города, немного спокойнее. В городе никогда не чувствую себя спокойно. Машины, люди, вонь, шум, некуда деться… на каждом углу, на каждой остановке, в торговом центре и в любой маршрутке можешь напороться на препода, от которого драпаешь. Забываю, что могу встретить тебя… да, могу. Но ты – явление редкое, почти неуловимое. Я бы рада тебя встретить, но не за чем. Сказать нечего, а опускать глаза надоело. Мы взрослые люди, хотя бы внешне. И вести себя надо соответственно.
Лавки холодные. Жаль, посидела бы подольше, послушала поезда. Проносятся мимо, их никто не встречает, станция пуста в такой час. Сегодня пять пар, а у меня выходной. За свой счет. Когда акустика «Скорпов» в плеере начала надоедать, я стала слушать отдаленный лай собак и стук колес. К реке пройти не удалось. Грязно. Если б топиться шла, было б все равно, но… значит, не все равно.
Возвращаюсь домой – к холодным сарделькам, разбитым пластинкам, грязным полам и немытой посуде или как там у Майка? Весело у него. До слез.
«Дома темно, шорохи, скрипы сводят с ума». И подоконник. Я убийца. Мстительный, гордый, пустой человечишка, готовый на все обижаться и чуть что – бросаться из окна… удивлен? Но надо же хоть себе признаться!
Чем дальше в жизнь, тем меньше желаний. И все чаще мне видится картинка: стою на дороге, на холодном ветру, прячу нос в любимый шарф, смотрю куда-то, где ты… и вдруг слышу свое имя. Оно кажется мне странным неправдоподобным, нездешним, будто из сказки… я кручу головой, ища того, кто называл это имя, кто его еще помнит. Потом я понимаю, что это голос в моей голове. Я слышу его так явно, что сама верю… все чувства обострены. Будто нерв натянутый, вечно в напряжении, прислушиваешься, принюхиваешься, протягиваешь руки. И вот голоса в голове становятся громче. Программа дала сбой, я схожу с ума. Мне теперь часто слышатся несуществующие звуки.
Темные тучи ползают по небу. Холодный ветер в лицо. Я жду. Чего? не знаю. Я лечу. Куда? Не помню….
Прости.

Глава 3

Работу свою он раньше любил, но за два года она ему опостылела. Сегодня «развеселился» еще раз благодаря ей: Илона перестала с ним разговаривать без всякой причины, ничего не объясняя, просто не ответила не приветствие, а когда он спросил, в чем дело, тоже промолчала. Ну что за детский сад! Неужели нельзя четко и ясно сказать, что не устраивает? Мало того, что переводчиков и так стали считать людьми второго сорта, так и общением не удостоили.
Что за люди работают в этой фирме? В основном золотая молодежь, родичи устроили вкусить жизни. Они либо еще не поступили в институты, но обладают нужными для этого способностями или кошельками, либо такие как он – окончившие вышеупомянутое заведение, но не нашедшие (пока) более серьезного места. Стартовая площадка. Здесь он вроде по специальности, и если бы не коллектив, чувствовал бы себя нормально. Зарплата устраивает — при его запросах. Такие как он живут в книгах и в Интернете, а не в шикарных квартирах с умной техникой.
Он знал, какие надежды лелеяли девушки: после окончания вуза найти интересную работу, желательно в столице — только там и можно «развернуться», а, глядишь, и подвернется богатый красавец с пропиской, нарожают они хорошеньких беспроблемных детишек. Мечты парней не слишком отличались от девичьих: деньги, престижная работа, руководящий пост, эксклюзивные шмоточки, дорогие машины, отпуск на Мальдивах и видная жена, с которой не стыдно выйти в свет. Может, они этого и заслуживают….
Сделав положенную порцию переводов, он вышел из бизнес-центра и направился к автобусной остановке. Буквально год назад сама мысль о подобной жизни приводила его в ужас: вставать в семь утра, давиться в транспорте, отсиживать восьмичасовой рабочий день, возвращаться в съемную пополам с соседом квартиру, готовить скудный ужин, а остаток вечера путешествовать по сети или читать. Впрочем, только вечер его и устраивал, а боялся он именно первой половины дня, которая пугает большинство молодых людей. О какой жизни он мечтал – точно не мог сказать: мы знаем, чего боимся, но не то, чего желаем. И происходит все с точностью до наоборот: то, что пугает, оказывается не таким уж страшным, а то, о чем мечтаем – и желаний не стоило.
Город простирался между горловиной свитера и козырьком черной кепки. Ни неба, ни земли, только светящееся ожерелье фар и фонарей. Он шел домой с остановки и, решив купить на ужин пельменей, завернул в ближайший супермаркет. Пока стоял в очереди к кассе, приглядывался к людям… какая глупость! Неужели ее занесет сюда? И зачем только он выхватил лицо этой девушки из толпы?

Город в сумерках выглядел романтично. Небо окрашивало мягкой синевой высотки и натыкалось на голые ветви деревьев. А потом пошел снег. Крупные хлопья легко опускались на дорогу. Свет фонарей выхватывал их из темноты, и, казалось, они вихрем кружатся только в оранжевом сиянии, а за пределами луча нет ничего.
Скрипучая дверь. Странные мысли приходят в голову, когда идешь по темному коридору, особенно если он достаточно длинный, чтобы подумать.
Она ушла. Нет больше сил. Но душа болит, и легче не стало. Ночью всегда тяжелей, при дневном свете все выглядит иначе.
Офис ярко освещен и шумен. За пультом еще сидит Сережа, но в десять он уйдет, и она останется одна. До утра. А потом надо будет решать, что делать дальше, но сейчас думать об этом не хотелось. Она села на диван в углу и, обхватив голову руками, долго-долго смотрела в никуда, пока Сережа не сказал, что уступает ей эфир и спросил для порядка, что случилось. Так же дежурно ответив «ничего страшного, не волнуйся», она села за пульт и задумалась, какие песни будет ставить. Ей все равно, что слушать – все дорогу она только и делала, что прокручивала кусками музыку в плеере.
— Может, домой пойдешь, а я покручу за тебя? — предложил Сергей, — видок у тебя неважный.
— Не волнуйся! – она попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. – Домой не пойду.
— Ну, как знаешь…
Stiltskin, Blackmore’s Night, Godsmack и Faith No More пролетели мимо ушей или воспринимались как фон. Навсегда эти песни останутся в ее памяти как «осенние» и «вечерние».
Она вскипятила чайник, порылась в ящике стола, нашла пачку чая и стала искать емкость, где его заварить. Не найдя ничего, поставила очередную песню и побежала на поиски в соседние помещения. За четыре минуты много не обойдешь, но ей повезло. Проходя мимо комнаты с роялем, она остановилась возле двери и, постояв недолго, решила позже зайти и поиграть. Ей уже все равно, помешает ли она кому-то, уволят ли ее за это. Ей просто необходимо прийти сюда. Радовало, что комната пуста и поблизости никого нет. Она так давно не играла, тем более в одиночестве, как всегда любила. Слушать ее многим нравилось, только ей не нравилось играть кому-то. Она не могла до конца раскрыться и не думать ни о чем кроме музыки. Именно сегодня подходящий момент, чтобы впустить в сердце свет и дать ему глотнуть свежего воздуха, хотя бы на миг.
Вернувшись, она заварила чай, достала из сумки «сникерс» и закинула в плейлист еще десяток песен Фила Коллинза, Брайана Адамса, Ричарда Маркса, Криса Ри, Брюса Спрингстина. Теперь можно насладиться покоем.
Едва наступила полночь, она выключила пульт, не дав последней песне доиграть, и побежала в соседнюю комнату. Фиолетовый свет фонаря выбелил кусок рояля и фрагмент дощатого пола. Причудливо колыхалась в этом свете занавеска, а цветы на окне отбрасывали клокастые тени. Включать свет необязательно — его достаточно, чтобы отличить белую клавишу от черной.
Пальцы стали непослушными и вялыми. Конечно, она знала, что надо разыграться, но все равно расстроилась — в душе гнездились более выразительные переживания, а приходится тратить время на технику. Через пятнадцать минут пальцы забегали шустрее. Она стала вспоминать все, что играла когда-то. Смутно помнила песни, которые подбирала, а те, что сочиняла сама, к ее немалому удивлению, забылись. Они стали чужими, словно не она продумывала каждое соло, которое многим казалось импровизацией. Хотя, не то настроение, чтобы вспоминать свою музыку. За роялем оно подразделялось на три вида: играть свое; играть чужое; подбирать новое. Сейчас душа металась загнанным зверем. В таком состоянии лучше бить по мешку, чем ласкать клавиши.