Сказка о времени

Сказка о времени

Воздух был плотным, удушливым. Тот, кто зависел бы от дыхания, смог бы провести в нём свободно лишь пару минут, а вот дальше было б уже тяжелее – он стал бы задыхаться. Тот, кто был разумен, мог бы сразу почувствовать тяжесть каждого вдоха и мог бы экономить воздух, и дышал бы мало и тихонько...

Но и тогда долго не протянешь.

Это было удушье пустоты и немоты, которые не ведомы были в полной мере тем, кто зависел бы от дыхания и открывались всем своим бесстыжим телом только тем, кто был к живущим безразличен. Ну и гостям этих безразличных существ.

Ступать по выжженной земле было даже приятно – напоминала рабочие будни, создавала какое-то ощущение безопасности и привычности. Конечно, разница оставалась и разница заметная: ведь эта выжженная земля бла не землёй конца, она была землёй истока. Из выжженой пустоты пришла жизнь, в неё и уйдёт!

Но когда идёшь думать необязательно, можно просто идти. Идти и не думать о различиях дорог и безжизненной пустыни.

Солнца здесь тоже не было. Был мерцающий зеленоватый свет вечности – под его властью всё казалось почти призрачным, каким-то нереальным. Был и плюс – в зеленом свете вечности не так страшно и затхло выглядела выжженная земля.

Всё было здесь привычно. И безжизненность, и зеленоватый отблеск, и тишина – не та, которая блаженна, а которая оглушает и оставляет чувство негаснущей тревоги – и даже белое тело, лежащее на том же месте, что и в прошлый раз.

Тело без людского привычного ужаса и стыда, различий – просто форма, образ.

– Эй, – зову негромко, а то как-то неловко в этой плотной тишине шуметь. Да и сил тратить не хочется. Мне, конечно, воздух тоже не нужен, но я всё же в этом измерении не обретаю, здесь живут только эти… титаны, чтоб их

Нет ответа. Прикидывается? В обмороке? В тишине? Да кто их, могучих, разберёт! Чем проще форма, тем она сильнее. Чем сильнее – тем, откровенно говоря, дурнее. У меня вообще есть теория, что с самого начала всего живого прошло так много всего, что разум у могучих помутился. Вот и обалдели совсем…

Ослабели в своём могуществе, да с течением жизни. Могло быть такое? Могло. Может и случилось – не знаю.

– Эй, я здесь! – снова зову я, уже громче. Приличия, конечно, нужно соблюдать, но у меня дела. Я не могу стоять две эпохи над белым телом, которое не решается со мною заговорить. А всё же звало!

Для верности жду ещё мгновение и уже решительно пинаю чёрным сапогом по белизне сосуда, хранящего не то привычное, которое и деть-то некуда. Не то и правда великое.

– Да чтоб тебя! Очнись сейчас же!

Белая груда слабо шевелится. Ну ещё бы – через жирочек гордыни, нарощенной эпохами, мой сапожочек легко пробивает. Краска, правда, слегка слезает от таких упражнений, но иногда сам факт того, что ты пнул лежачего, хоть и гадостен, а сладок!

Ну вот, зашевелилось… повернулось со всей своей страдающей, о, это неизменное страдание! – мордой, застонало, разрушая оглушающую страшную тишину.

– Помоги…помо-ги…- захрипело тело и в драматичном, каком-то сильно уж неестественном жесте, отшвырнуло уродливым жестом руку от груди. Темнело и пульсировало на руке узкой полоской. Опять двадцать пять! Сто эпох тебе в ноздри!

– Опять драматужничаешь? – у меня нет обязанности жалеть всех и каждого, это, так сказать, мой профессиональный выбор, который, однако, не распространяется на самопровозглашённых артистов. – Не надоело, а?

– Мне плохо… – стонало тело. – Я умираю!

– Это уж мне решать, - напоминаю я. – Ну что ж такое? Пятый раз за век!

– Четвёртый, – мрачно поправляет тело, решив, видимо, что точность важнее умирания.

– Пятый-пятый, у меня всё как в банке, а то и надёжнее, – усмехаюсь я без всякой злости, – ну и чего ты хочешь? Чтобы все вокруг заголосили? Заохали, да зарыдали! Ещё бы, у нас Время вскрылось! Пятый раз истекает за век кровью! Ой-йо! Тьфу, то есть не кровью, а вот этим вот…

На самом деле. Мне жаль, до обидного жаль, истекающее, впустую льющееся на эту чёртову выжженную пустоту время. Кому-нибудь оно могло бы пригодиться. У меня много подопечных, которые всегда жалуются на одно и тоже – нехватку времени. Кому-то не хватило времени сказать что-то, кому-то что-то увидеть, а кому-то что-то закончить, но что я могу? Только развести руками и сказать, что ничего не могу изменить. А тут на тебе – преступное, иначе не скажу – разлитие времени! И куда? Да никуда. Шипит, змеиные воронки оставляет в песке, а всё – проходит время!

– Пусть пятый, – сдаётся Время, – мне плохо! Не видишь разве?

– Это мне плохо! – огрызаюсь я, переступая через полную белую руку, – здесь и дышать нельзя!

– А тебе надо? – Время забывает, что ему плохо, смотрит с любопытством.

– Нет, – признаюсь я, – не надо, и никогда не надо было, но здесь всё равно паршиво и нечем дышать, ясно тебе?

– Плохо мне! – Время теряет интерес ко мне, закатывает глазищи, стонет с пафосом и драмой.

– Не верю! – я опускаюсь на колени, пачкаясь в мерзости пустынного песка, но куда уж теперь жаловаться? Эти титаны всё равно не умеют оставлять в покое свои мысли, если им взбрело в голову, то вынь требуемое. Проще уже не спорить, не отбиваться, а привести в чувство и поработать там, где мне работы не назначалось в принципе.