Сказка о закате

Море не бесновалось. За день оно уже устало, само измучилось от своей бесконечной энергии, которую некуда было деть, которая не убывала и которая возвращалась со старыми волнами. Море не бесновалось. Оно лениво подёргивало поверхность, напоминая о себе, о бесконечной своей силе и древности. Оно изленилось к этому часу, а может быть ему нравилось, в какие причудливые, нежно-розовые, алые и желтоватые отблески его выкрасило солнце.

Может быть ему всё это и правда нравилось. Море превратилось в причудливый ковёр, живой, безумно красивый, притягивающий взгляд, переливающийся множеством оттенков и цветов. Особенная ценность этого разноцветья была в том, что все цвета, отражённые и подхваченные морем, имели особенный перламутровый перелив. Ни один художник не мог бы повторить в полной мере той красоты и кокетства красок! Впрочем, художник тоже человек, он мог бы запомнить эту красоту и потратить всю свою жизнь на то, чтобы передать свои чувства – восторг, бесконечное восхищение и трепет… и что-то ещё, то неуловимое, что не даёт забыть, что море древнее, и в море зародилась жизнь, и в море жизнь сойдёт.

– Ты опаздываешь! – у моря нельзя было говорить громко, не так, не у таких цветов. Но Первая посмела. В её голосе не было раздражения, лишь насмешка, горькая насмешка и самоуверенность, от которой, впрочем, скоро не останется и следа.

– Я не опаздываю, я даю тебе привыкнуть, – я не хочу поддаваться на провокацию, не хочу говорить, что прихожу строго по расписанию, что торопиться уж ей-то некуда. Я могу всё это сказать, но для чего? Она это и сама знает, ведь много-много лет назад она и сама пришла сюда. И наверное ей тоже сказали, что она опоздала.

– Привыкнуть? – Первая стихает, вся её самоуверенность – это лишь маска. К этому нельзя привыкнуть, и в этом весь фокус. Можно бесконечно убеждать себя в том, что ты уже ничего не боишься, что ты уже изведал всё в этом мире и готов идти в другой, но наступает момент, когда дверь вот-вот распахнётся, и что же? И оказывается, что ты готов и на пороге постоять. – Думаешь, мне удалось привыкнуть?

Я не знаю и только пожимаю плечами.

– Здесь красиво. Мне нравится.

– Можешь начинать привыкать, – советует Первая, – ведь и ты будешь на моём месте!

Она злорадствует. Злорадствовать, это, конечно, по-людски, но почему-то это свойственно и нам. Может быть мы переобщались с людьми, а может быть и правда так легче переносить всю несправедливость, ведь мир остаётся, остаётся море, остаётся, солнце, конечно, садится – мы всегда делаем это на закате, но ведь оно назавтра встанет, так что тоже не считается.

Первая злорадствует, но я ей не внимаю. Точно так она сама не внимала много-много лет назад, когда пришла за другой Первой на этот же самый берег.

– Думаешь, с тобой будет иначе? – Первая злится, бессильная злость хуже ржавого железа в душе. Хочется кусаться, а не прокусить. Она ищет слабое место, точно так, как однажды, наверное, и в ней самой его искали. – Думаешь, тебя оставят?

– Не оставят, – соглашаюсь я. – Никто никого не оставляет. Всё конечно.

Даже то, что люди называют бесконечностью имеет свою точку схода. Они просто счастливы и не могут её узреть.

Всё конечно, но прелесть моего положения в том, что я молода. По меркам людского мира, это, разумеется, шутка. Но по нашим меркам я молода и я могу позволить себе равнодушное – да когда это ещё будет!

И я позволяю себе это, глядя в её бесцветное лицо. Моё будет таким же. Сейчас мне легко улыбаться, кривить губы в презрительной усмешке. Но когда я буду на её месте, всё это будет даваться мне с трудом. Но опять же – когда это ещё будет-то?

– И за тобой придут! – цедит Первая, недовольная тем, что я принимаю всё на будущее, далёкое своё будущее.

– Придут, – соглашаюсь я и обещаю про себя, что уж я-то, не сомневайтесь, буду вести себя по-другому! Я не буду пытаться укусить!

Наверное, это смешно. Наверное, и Первая обещала себе также. Но время идёт, и за ним не поспеешь. Время идёт, и берег встречает всех нас одинаково. Может быть, это тоже людское влияние, это наше: «я буду лучше!»

Нелепое, слабое желание быть сильнее. Но нельзя быть сильнее природы. Мы её часть, а часть не может одолеть целое.

– Время твоё выйдет быстро! – Первая отворачивается от меня с ненавистью. Ей остаётся меня только ненавидеть. Я моложе, я проживу ещё какую-то эпоху, я увижу то, что ей казалось рутинным и набившим оскомину, но теперь – желанным!

Она обещает мне это, это её напутствие. Но что я могу сказать в ответ? Взмолиться? Это глупо, время не зависит от неё, и она не может повлиять на его ход, а значит просить её – это просто тратить то самое, обещанное на короткий срок, время. Ругаться? Это глупо. Она и без того несчастна. Кусаются не от хорошей жизни. Кусаются не от того, что берег красив. Так зачем обострять последние мгновения? Утешить? Так мы никогда не были утешителями. Наша сама суть дана в успокоение, но в словах мы ужасно нелепы, даже с людьми не всегда говорим, если сказать нам нечего. Они любят спрашивать о боге и дьяволе, про рай и ад, а мы про это не сильно-то и знаем. Люди полагают нас всезнающим и сильным существом, когда единым, когда многоликим, но они не предполагают даже, что знаний у нас не больше, чем у них о мире.

Что я ещё могу? Сказать, что я не виновата? Что не я определяю срок? Я, мол, только исполнитель…