Сказка, рассказанная зимней ночью

…Я – волчьей породы, но, видно, изъян с рожденья под шкурой скрывался надёжно… Я прошлой зимой, на одной из полян в присыпанный снегом попала капкан. Чутьё подсказало – уйти невозможно.

Я лапу решила отгрызть – снегопад укроет печатей кровавых цепочку, на шкуре появится пара заплат… В рассеянном свете небесных лампад я выла, как воет лишь волк-одиночка.

Хват острых клыков, да треск порванных жил… Хруст сломанной кости… Кровавая пена… Тьма стынет в глазах… Лишь хватило бы сил до воли, чей свет так сиял и манил добраться, из страшного вырвавшись плена.

Лес хмуро молчал. Горьким светом луна сушила мои непролитые слёзы. На мною измятом куске полотна из льдистого шёлка и снежного льна дымились горячие алые розы.

Скрип снега вдали… Знать, охотник идёт. Вжимаюсь под крону раскидистой вербы. А в лапе беснуется огненный лёд… Раздвинулись ветви – он здесь! Только вот мне ясно, что враг так взглянуть не сумел бы…

Я вижу, не ждал ты в капкане своём, такую, как я. Не по нраву добыча? Два взгляда в ночи – мой, горящий огнём и хмурый его – вдруг связались узлом, иначе трактуя извечный обычай.

Он поднял меня. И понёс на руках, то хмурясь, то чёлку сдувая над бровью. Я всё поняла, не нуждаясь в словах, мне стало спокойно – мои боль и страх остались в снегу, перепачканном кровью.

Деревня спала, но почуяв меня, завыли собаки азартно-трусливо. Охотник устроил меня у огня… Глаза его, мрачную тайну храня, смотрели в мои с непонятным надрывом.

И дни потянулись – заботы, дела. Никто не держал меня в доме насильно, и только лишь рана моя зажила, меня отпустил он, но я не ушла – ведь воля уже не манила так сильно.

Мне стали нужны те касания рук, что гладили шею и нежно и властно. Я с ним позабыла друзей и подруг, с кем мчалась по лесу и жертвенный круг смыкала над павшей добычей так часто.

К нему подошла я, читая укор в застывшей фигуре и сумрачном взоре. И наши глаза завели разговор, а души умчались в безбрежный простор, где штиль воцарился над времени морем.

«Ты всё поняла – я был волком рождён, для стаи мой голос был первым законом.

…Мы гнали оленя, он был обречён, но волей судьбы так нежданно спасён из чащи донёсшимся жалобным стоном.

Я замер, прислушавшись, а за спиной голодная стая роптала строптиво. Я двинулся в чащу и волки за мной и вот под могучей зелёной сосной увидел Её у речного залива…

Иной я не знал воли, кроме своей – вожак не способен другим подчиняться. Но то был лишь первый из множества дней, когда я склонился смиренно пред Ней, и счастлив был верным слугою назваться.

Велел всем уйти. Мы остались вдвоём. По нюху я смог воссоздать всю картину – упала с коня, получив перелом. И вот на неделю её стал мой дом… В зубах приносил я ей ветки малины, ночами я грел её ноги о мех, к ручью помогал ей тихонько спускаться. Сам пил, наслаждаясь, её звонкий смех… Впервые я жил и любил без помех! А сам начинал потихоньку меняться…

Я стал понимать смысл её тихих фраз, и носом уткнувшись в подол её платья, я думал о том, кто кого из нас спас? Потом изменился на синий цвет глаз… В тот день меня бросили серые братья.

К исходу недели волк умер во мне, весь день я носил мех угрюмо и хмуро. Дождался заката и к светлой луне взгляд вскинул и, словно в плохом полусне, я встал перед ней и с плеча скинул шкуру…

Как мне рассказать, что случилось потом? Она, доверявшая облику зверя, дрожа, убежала, пугающим сном назвав эти дни, что мы были вдвоём, моим неумелым словам не поверив…

С тех пор я один, лес мне больше не дом. А люди не знают об истинной сути соседа, живущего особняком. Я выбрал дорогу, но в сердце своём я так и остался на том перепутье».

Он долго молчал и дрожали лучи луны и свивались жемчужные тени. Я молча взмолилась ему: «Научи! Я тоже такая!» и в свете свечи в глазах его вспыхнули искры смятенья.

…С тех пор прошёл год. И вот снова мороз ткёт снежные с льдистым узором полотна. Мы вместе. Спит дочь в колыбельке. И пёс, уснув на пороге, во сне морщит нос…

…Где грань между миром людским и животным?