Скрипичный ключ

I. Классика

Ветра нет, но есть мелкий противный дождь. Наверняка ещё над землёй блеклой завесой стелется туман, но Шерлок этого не видит и может только догадываться.

Монетка звенит о другие, когда падает в старую, давно потерявшую форму шляпу. Почему шляпа? Не жалко, если украдут.

Скрипка уже словно часть его самого — он практически прирос к ней за годы игры. С недавнего времени таковой частью является и шероховатая холодная стена, которая существует в его жизни около года, и звуки тысяч шагов, разговоры, звон монет в старой шляпе.

Бейкер-стрит живёт полноценной жизнью — может, чуть менее бурной, чем, например, соседняя Парк-роуд; но здесь, тем не менее, тоже проходит огромное количество людей. И примерно половина из них — проходящих мимо дома 221В — останавливается, чтобы послушать.

Потому что совершенно невозможно пропустить это мимо себя. Скрипка — всего лишь скрипка — словно превращает улицу в элитный концертный зал.

И именно эта ассоциация каждый раз вызывает массу вопросов.

Шерлок привык к вопросам. Их ему задают на дню по полсотне раз: почему вы здесь играете, что за мелодия, почему именно скрипка, «как жизнь довела вас до такого, несчастный юноша?»

Но этот вопрос другой — заданный не из жалости, а из искреннего интереса. Шерлок не знает, почему он в этом уверен.

Не дедукция. Интуиция.

— Не подскажете название? — приятный голос. Мягкий. Возможно, его обладатель часто говорит комплименты, потому что именно таким голосом их, по законам романтических историй, и требуется говорить очаровательным представительницам женского пола.

— Сам написал, — отвечает Шерлок, на секунду прерываясь, чтобы отвесить шуточный поклон. — Рад, что Вам нравится.

От незнакомца пахнет смесью хорошего одеколона и чем-то больничным. «Доктор, очевидно. И хороший, раз есть деньги на Хьюго Босс». Главным развлечением в темноте всё ещё остаётся развитая с детства логика, и Шерлок пользуется ей каждую секунду своей жизни.

Потому что это единственное, что осталось от его жизни.

От него.

Неизвестный удивляется. Молча, но для Шерлока это не является загадкой — потому что не является новостью. Они всегда удивляются.

— Думал, это классика.

— Польщён сравнением. Не разбираетесь в музыке?

— Нисколько, — с лёгкостью признаётся неизвестный.

— Серьёзная недоработка, — бесстрастно отвечает Шерлок, снова вскидывая руку со смычком. — Этому довольно легко научиться, если у Вас есть интернет. Советую заняться.

— Вам стоит играть в концертном зале, а не на улице.

Шерлок не реагирует. Никак.

Этот совет он слышал уже, наверное, десять тысяч раз.

— Я серьёзно.

— Суть не в месте, а в аудитории. Вам ли не знать.

Он снова недоумевает. И что тут непонятного, хотелось бы знать.

— Я…

— Не надо меня жалеть, ОК? — Шерлок всё-таки прекращает играть. Опускает руку со скрипкой вниз, и рукой со смычком указывает прямо в назойливого собеседника. — Вы не думаете, что мне — на минуточку! — может нравиться здесь?

— Вам здесь не нравится, — он хмыкает в ответ, и Шерлок неожиданно начинает злиться. — Да ладно! Ни одному человеку бы здесь не понравилось. Вы губите талант, играя, по большей части, для уличных голубей. Я давно здесь хожу и не мог не заметить.

Это Шерлок тоже слышал раньше.

Вот только в другом контексте.

Губишь талант, обращаясь за помощью к наркотикам, Шерлок. Это так похоже на тебя.

— Приятного вечера, — глухо и зло отвечает Холмс, вскидывая руки, наверное, более резко, чем полагается.

Неизвестный собеседник уходит молча, и его шаги нельзя различить среди звуков толпы.

***

Спустя три дня он появляется снова. Не исключено, что он проходил здесь и все эти дни, но — не заговорил, и поэтому для Шерлока в эти дни его не существовало. Но он всё-таки появляется в непосредственной близости ещё раз.

И снова с вопросами.

— Давно играете?

— Вечность, — цедит Холмс, цитируя старую знакомую. Обычно после такого тона наступает вожделенное молчание.

Но только не в этот раз.

— С детства, полагаю?

— К чему эти вопросы?

— Мне просто интересно. Вы против?

— Да.

— Что ж, придётся что-то с этим сделать.

Он ходит туда-сюда рядом с Шерлоком — вероятно, чтобы не замёрзнуть. Его шаги довольно необычны, и их звук о многом говорит.

— Зачем?

— Не могу же я оставить вас здесь в таком состоянии. Призвание не позволяет.

— Меня не надо оставлять. Вечером я сам себя отсюда заберу.

— Помощь в… забирании не требуется?

Шерлок не знает, что всё это значит. Но отвечать — и, тем более, спрашивать — не собирается. Чёрт бы с ним.

Спустя пару минут шаги незнакомца отдаляются, и теперь Шерлок их чётко слышит.

II. Обмен

Шерлок не заводит будильник, потому что ему не нужно никуда торопиться. Впрочем, просыпается он примерно в одно и то же время.

Каждый день одно и то же, чёрт побери.

Встать. Одеться.

Сгрести из шляпы вчерашнюю мелочь, чтобы перед сегодняшней игрой купить что-нибудь для завтрака.

Поднять с пола футляр со скрипкой. Натянуть пальто, влажное со вчерашнего дня, и на ощупь спуститься по лестнице вниз.

Сегодня теплее, но дождь моросит довольно сильно. Вкупе с сильным холодным ветром погода просто идеальна, чтобы заболеть. Во время дождя Шерлок встаёт чуть ближе к западу — там стена оборудована каким-то козырьком, так что большая часть моросящей воды на Шерлока не попадает.

Пальцы ужасно мёрзнут. Он играет, почти не задумываясь о том, что именно играть, и это продолжается несколько часов. Считать не хочется — иначе даже пять минут растягиваются до бесконечности.

Это убивает.

Звон, шаги, в отдалении — неразборчивый возглас восторга, вероятно, на немецком, вот этот шум — автобус, а ещё…

— Всё-таки не нравится, — почти с удовольствием вклинивается в фоновый шум уже знакомый голос надоеды.

Опять.

Уйди. Пожалуйста.

— Что не нравится? — Шерлок делает вид, что ничего не заметил. Но от холода он слегка дрожит, и голос дрожит тоже. Замечательно.

— Вы знаете, о чём я.

В шляпе звенит монета — одна, две, четыре, ещё горсть — и раздражение Шерлока усиливается с каждым новым звуком.

— Не надо, — резко и громко говорит он.

— Мне так хочется.

— Почему бы вам не отдать их бродягам у метро? Они обрадуются. А я не собираюсь благодарить за жалость.

Он фыркает. И смеётся. Смеётся так, что раздражение Шерлока сменяется на недоумение.

— Не доверяете людям, верно?

Один из тех вопросов, которые Шерлок обычно оставляет без ответа. Но собеседнику не нужен ответ.

— Можно узнать причину?

— Нельзя.

Он молчит, но недолго.

— Любите кофе?

— Ненавижу.

— Отлично. А как насчёт сходить выпить чаю? Здесь недалеко есть кафе.

Горячий чай был бы идеальным спасением в промозглый осенний вечер. Шерлок, и сам пять минут назад всячески визуализировавший в голове чашку с исходящим паром напитком, неожиданно для себя кивает. Конечно, приглашение автоматически означает обилие вопросов, но сейчас он готов это перетерпеть.

— Это не означает, что я иду вам навстречу.

— О, ну разумеется, — опять смешок.

Вечное хорошее настроение? Странный.

Скрипка ложится в футляр, стена растворяется в пространстве. Шерлок поднимает шляпу, шагает вперёд — и чувствует лёгкое прикосновение к рукаву, будто незнакомец пытается взять его за руку.

— Знаете, — словно невзначай произносит Холмс таким тоном, чтобы не казаться невежливым, но обозначить границы, — мне не необходимо зрение, чтобы жить. Конечно, с ним было бы проще, но ведь мы не ищем легких путей, верно, доктор?

На этот раз он удивляется сильнее, чем в прошлый раз, когда спрашивал о музыке, — шумно вдыхает и останавливается. Шерлок улыбается собственной догадке и уточняет:

— Война не сломала вас, и это внушает уважение.

— Что… как вы узнали, что я был на войне? — и вечно это удивление. Люди, не страдающие интеллектом, обычно доверчивы, их легко поразить даже элементарными догадками. — И что я доктор… Знаете меня? Откуда?

Запахи кафе приближаются. Доктор поворачивает чуть влево — шаги отдаляются — и Шерлок следует за ним.

Музыка ветра осторожно звякает, когда дверь открывается. Шерлок касается рукой холодного металла и ступает внутрь вслед за пригласившим. Разноголосье остальных посетителей тут же перекрывает шум улицы.

Столик явно у окна. И явно зарезервирован. Но думать в этом направлении и дальше нет ни малейшего желания.

— Так вы ответите мне?

— Да, пожалуй, отвечу, — медленно говорит Шерлок, облокачиваясь на спинку весьма неудобного стула, обитого явно синтетической тканью. — Через пять минут вы скажете, что это было очевидно. Ваш шаг четкий и ритмичный, вряд ли у обычного человека будет такой ритм шага — значит, вы служили. Опять же, ритм всё ещё не сбит, значит, служили недавно. Но один из шагов мягче, значит, вы хромаете. Когда стоите, дыхание не сбивается — забываете о боли. Значит, психосоматика. Значит, обстоятельства ранения травмируют, что почти стопроцентно означает войну. Недавние военные действия — Афганистан или Ирак.

Шерлок переводит дух.

— Теперь о работе. От вас довольно сильно пахнет больницей, но к этому запаху добавляется дорогой одеколон. Значит, зарабатываете хорошо, его ведь купили вам не родственники, такое не дарят. Вряд ли вы заведующий больницы, они чаще всего не пропитываются больничными запахами, значит — врач. Стандартно врачам мало платят, то есть нужно быть настоящим профессионалом, чтобы получать больше. Единственное, что мне хочется знать — ваше имя и цены на здешние напитки. Удовлетворил любопытство?

— Это… невероятно. Потрясающе. Я не встречал ни одного человека, способного на такое, — шорох страниц меню. — Меня зовут Джон. Джон Ватсон. И ценами можете не интересоваться, я угощаю.

— Ни в коем случае.

Пауза затягивается, и Шерлоку вдруг становится весело.

— Спрашивайте уже.

— Что спрашивать?

— То, что вы хотите знать. Вы определённо изнываете от любопытства, я готов решить эту задачу в обмен на что-нибудь горячее. Раз уж вы настаиваете на угощении, глупо отказываться, когда в кармане не больше десяти фунтов.

Молчание. Да ну, серьёзно?

— Да, и кстати: я встречал таких, как я, и мне не понравилось, — ухмыляется Шерлок. — Поверьте, не самый лучший вариант для общения. Меня зовут Шерлок Холмс, и я предпочитаю чай. Возьмите зеленый, если не трудно.

Джон общается с подошедшим официантом, и спустя некоторое время о стол слегка звякает чашка. Шерлок берёт её в руки, и замёрзшие пальцы начинает слегка покалывать от тепла.

III. Сосед

Оставшиеся до Рождества дни летят с невероятной скоростью. Играть на улице уже слишком холодно, но Шерлок иногда выходит; и каждый раз слышит возле себя уже знакомый ритм шагов, слегка сбитый хромотой.

Это невероятно раздражает. Но запретить ему проходить мимо Шерлок, конечно, не может.

И это ещё одна причина, почему он не хочет выходить на улицу каждый день.

Миссис Хадсон вчера заверила его, что подождёт с платой — и без того до невозможности минимальной — до времени, пока не станет достаточно тепло. Ей Шерлок сказал, что не играет только из-за низкой температуры. Она поверила.

Потому что она жалеет его. Несмотря на отвратительный характер жильца, Марте Хадсон не хочется выгонять его — Шерлок знает, она относится к нему почти как к сыну. Впрочем, если бы ему было, куда съехать — он бы давным-давно это сделал.

Шерлок жалеет, что не может переехать в собственные чертоги. Тогда бы он перестал обременять домохозяйку — и, возможно, даже обрёл бы некоторое подобие счастливой жизни. Потому что чертоги наполнены тем, чего нельзя приобрести в реальности: визуализацией. Картинкой мира, проще говоря.

Впрочем, Шерлок старается не представлять себе внешний вид тех или иных предметов. Чтобы лишний раз не расстраиваться.

Гриф скрипки гладкий. Две царапины тянутся по нему вдоль, практически через весь гриф, но внизу чуть закругляются влево и пропадают. Эти «шрамы» на скрипке оставила давняя потасовка на Бейкер-стрит. Давно… за неделю до того, как мир для Шерлока растворился в вечной темноте.

Он касается струн — легко, почти невесомо, и они так же легко дрожат под его пальцами. Это не игра. Это медитация. Впрочем, даже этой мелодии могли бы позавидовать некоторые музыканты.

Через время он сдаётся сам себе и берёт смычок. Играть на улице, конечно, в разы хуже, чем у камина, удобно устроившись в старом кресле. Шерлок не видит кресло уже несколько лет, но готов поспорить, что с того самого дня оно ничуть не изменилось. Насколько он может судить, остальная обстановка квартиры тоже остаётся практически неизменной — во всяком случае, второе кресло в проходе на кухню всё ещё мешает ему, но убрать мебель означает сдаться обстоятельствам.

Он играет, не задумываясь о том, что именно. Комбинация разнообразной музыки даёт в целом довольно необычную мелодию: она ускоряется, чтобы в следующую секунду уже течь медленно и плавно и чтобы через мгновение вновь взорваться торжеством.

Он прекрасно умеет абстрагироваться от проблем — тем более, если проблемы уже давным-давно не новые. Ограждает себя от всего, что может нарушить равновесие: людей, отсутствующих перспектив и не слишком радужного прошлого.

Сейчас этого не существует.

Хотя бы на пару часов.

— Что-то новенькое, верно? — раздается из мерцающей пустоты голос Джона.

Это удар ниже пояса. Шерлок вроде бы не слышал ни звонка, ни шагов на лестнице, но, тем не менее, перепутать этот голос не может ни с чьим. Потому что никто другой его так не раздражает.

— Как ты вошёл, чёрт побери?

— Я звонил семь раз, пока ва… твоя домовладелица не открыла. Не увидел тебя на углу, когда шёл…

— Испугался, что я сбежал от сомнительной перспективы общения с тобой?

Джон фыркает и шуршит пластиковым пакетом.

— Знаешь, Шерлок, я тебе яблоки принёс.

— Зачем?

— Миссис Хадсон сказала, что ты не ешь фрукты уже долгое время. Это вредит здоровью.

— Как связаны яблоки, я и миссис Хадсон? Перестаю улавливать ход твоих мыслей.

— Возможно, ты будешь сильно разочарован, но я поговорил с ней и она сказала, что здесь есть местечко для ещё одного. Я как раз искал квартиру.

— Развод — слишком банальная причина для переезда, ты же в курсе?

— Она умерла, — Джон говорит сквозь зубы, и Шерлок почему-то чувствует себя неловко. Впрочем, неловкость тут же уступает место несколько злорадному ликованию.

Джон-я-лезу-в-чужую-жизнь-Ватсон. Отличная месть, не правда ли?

— Полагаю, ты ей просто до смерти надоел? — максимально вежливо уточняет Шерлок. И с удовольствием слушает, как Ватсон скрипит зубами и тяжело дышит. Реакция в норме. — И кстати, я не ем яблоки.

— Я тебе эти яблоки сейчас знаешь куда засуну? — глухо отвечает Джон. — Что это за привычка — издеваться над людьми, которым на тебя не плевать?

Шерлок снова злится. Теперь уже не столько на надоедливого доктора, сколько на миссис Хадсон, сдавшую квартиру чёрт знает кому и даже не спросившую мнения Шерлока. И что он ей там наговорил? Что хочет ему помочь? Она бы купилась на это, с неё станется.

— А что это за привычка — приставать к незнакомым людям?

— Я к тебе не приставал, Шерлок.

— Именно поэтому ты сюда переехал? Вот именно потому, что не пристаёшь, верно?

— Я переехал, потому что искал квартиру.

— Интересное совпадение: сначала ты приходишь ко мне и задаёшь идиотские вопросы, а потом — разумеется, абсолютно случайно — узнаёшь, где я живу, и становишься моим соседом.

С каждым сказанным словом Шерлок успокаивается — он умеет держать себя в руках. В то время как доктор всё больше распаляется, и голос его становится громче, так что вскоре он уже почти кричит.

— Я за тобой не следил, если ты об этом!

— Но, тем не менее, знаешь адрес. Я тебе его не называл, а общие знакомые у нас вряд ли есть.

— Просто увидел. Случайно. Проходил мимо и увидел, как ты заходишь сюда вечером.

— Ты проходишь мимо меня намного раньше, чем я покидаю улицу и возвращаюсь сюда, — скучающе уточняет Шерлок. — Хочешь соврать — ври хотя бы правдоподобно. Ты ведь сам сказал, что я гений.

— Я такого не говорил! — фыркает доктор.

IV. Не я

Шерлока нет уже почти полтора часа.

Джон всё ещё злится на него из-за этой странной ссоры, но ещё ему за Шерлока немного страшно. Сколько времени слепой человек — пусть даже он чертовски гениален — может бродить по Лондону, при этом не пострадав?

Джон понятия не имеет.

И от этого ещё страшнее.

В квартире на Бейкер-стрит почти темно и тихо. Джон, не шевелясь, сидит в одном из двух кресел, и свет уличных фонарей падает на кресло напротив, на стол, на книжные полки — Джон чувствует себя здесь лишним, он уже много раз успел пожалеть о съёме этой квартиры, да и вообще о том, что решил однажды заговорить с Шерлоком. Тем не менее, Джон сидит и вслушивается изо всех сил — чтобы не пропустить момент, когда внизу откроется дверь и вернётся Шерлок.

И в конце концов дверь открывается. Только не парадная, а та, что ведёт прямо в квартиру. Но тень, появляющаяся из дверного проёма, намного ниже Шерлока, и Джон подавляет вздох.

— Здравствуйте, миссис Хадсон. Что-то случилось?

Звякает чашка. Она зачем-то принесла поднос с двумя чашками и небольшим чайником. Джон ловит себя на мысли, что это первый случай в его жизни, когда ему совершенно не хочется что-либо пить.

— Куда это вы Шерлока дели? — спрашивает она.

— Вы разве не слышали, как он ушёл?

— О. Понятно. И… Как он отреагировал? Ну, что вы теперь с ним жить будете? Вы ведь сказали ему?

Джон не хочет врать, но и говорить правду в этом случае довольно неприятно — так что он отделывается жестом, который при желании можно истолковать и как согласие, и как отрицание. Миссис Хадсон улыбается.

— Вы определённо будете полезны ему, Джон. Впрочем, если только он подпустит вас к себе — у него большие проблемы с этим. Да и всегда были, если честно.

— Не знаете, почему?

— О, пожалуй, догадываюсь. Вы бы видели его брата, Джон…

— А что с его братом?

— Он считает, что умнее Шерлока. Когда Шерлок… когда всё это случилось, он заходил. Сказал, что попасться на такую уловку и пострадать мог только полнейший идиот.

— О…

— Они, как вы понимаете, не общаются.

— Он бросил Шерлока в такой ситуации?

Она долго молчит, прежде чем ответить.

— Я думаю, Шерлок бы ни за что не позволил ему помочь себе.

— Из-за вражды?

— Из-за того, что он ненавидит быть слабым. Ненавидит, когда кто-то сочувствует ему, пытается помочь, жалеет.

— Тогда он не примет меня, как соседа, — усмехается Джон. — Я ведь пытался ему помочь.

Диалог заходит в тупик — Джон думает о сказанном и с сожалением понимает, что этого уникального человека, видимо, придётся оставить в покое. Некоторое время спустя миссис Хадсон неуверенно произносит:

— Я, пожалуй, пойду.

Джон отстранённо кивает. Домохозяйка уже подходит к лестнице, как вдруг Джон понимает, что молчать об произошедшем довольно глупо — если учесть, что Шерлока, наверное, всё-таки надо искать, а он понятия не имеет, где.

— Извините! — восклицает он немного громче, чем хотел, и миссис Хадсон едва не подпрыгивает на месте:

— Джон, зачем так кричать?

— Я хотел сказать… Нет, он не согласился, всё просто отвратительно. Шерлок… ушёл. И он против того, чтобы я жил здесь. Скажем так, я вызываю у него весьма негативные чувства.

— Ничуть не удивлена. Как дети малые… — Она бросает быстрый взгляд на пакет с яблоками и хмурится. — Честно говоря, Джон, я понятия не имею, куда он мог пойти. У Шерлока уже несколько лет главное укрытие — здесь.

— Но я тем более не знаю об этом. Я его вообще не знаю.

— И почему хотите узнать?

— Кто вам сказал, что я хочу?

Она тихонько смеётся, но ничего на это не отвечает.

— Несколько лет… — Джон вцепляется в эту фразу и сосредотачивается на ней. Как рассуждает Шерлок? Что полезного отсюда можно узнать?.. — Значит, до этого было ещё какое-то? Где?

Вообще-то, если я приду к нему сейчас, я разозлю его ещё больше. Но это мелочи, верно?

— Лейнстер-Гарденс, — без раздумий отвечает миссис Хадсон, — фальшивый дом, двадцать третий на Лейнстер-Гарденс. Но, право, Джон, вы уверены? Я могу попросить Лестрейда съездить за ним. Это его старый друг. Они, правда, давно не общались, но всё же…

— Это ведь я виноват в том, что он ушёл. Значит, мне и извиняться.

Не только я виноват, Шерлок. Твоё недоверие.

— Так вы пойдёте?

— Да. Если Шерлок вернётся, позвоните мне?

Она кивает, и даже в полутьме Джону отлично видно этот жест.

* * *

Лондон декабрьским будним вечером живёт в десятки раз активнее, чем можно себе представить. Такси намертво застревает в пробке уже на повороте на Россмор Роуд, и Джону остаётся только надеяться, что Шерлок или на упомянутой Лейнстер-Гарденс, или в непосредственной близости от Бейкер-стрит. Искать его по всему Лондону — отвратительная перспектива.

А хочет ли он, чтобы его нашли?

Пробка тянется вперёд ужасающе медленно, но всё-таки тянется, так что спустя час Джон, наконец, выходит на нужной улице и начинает оглядываться. Фальшивый дом по Лейнстер-Гарденс ему знаком — в детстве Джон много раз был на этой улице, чуть дальше дома-фасада жили хорошие друзья его родителей.

Джон не был на Лейнстер-Гарденс уже много лет, но сильных изменений не замечает. Может, потому, что ему совершенно не до изменений.

— Шерлок!

Наверное, это глупо — вот так кричать на всю улицу, но заходить в пустой несуществующий дом ему не хочется. Джон кричит ещё раз, но всё так же ничего не происходит.

V. Может быть, после

На кухне тепло, царит приятный полумрак, а чай на удивление вкусный. Джон пьёт его по чуть-чуть, старательно оттягивая момент, когда придётся, наконец, перейти к разговору.

Но всё прекрасное рано или поздно кончается. И в конце концов молчание слишком затягивается, а пересчитывать чаинки на дне чашки надоедает.

— Я его… друг.

— У него нет друзей.

Джон едва заметно морщится от досады и тут же понимает: это было очевидно, настолько, что он мог бы догадаться сразу. Если бы захотел.

— Хорошо. Я хочу быть его другом.

Он в этом не уверен. И неуверенность чувствуется в его голосе настолько явно, что миссис Хадсон слабо улыбается.

— Как вы узнали, что я сдаю квартиру?

— Шерлок сказал.

— Джон, — она уже откровенно смеётся, — вы ведь понимаете, как это звучит? Шерлок никогда бы не сказал о том, что ищет соседа.

— Ладно. Действительно. Он ничего не говорил мне. Я вообще-то просто наугад спросил.

Ты ведь сам не знаешь, зачем ты здесь. На одной интуиции эту партию не сыграть.

— Впрочем, угадали вы правильно, — неожиданно подмигивает она. — Вот только, боюсь, решать этот вопрос вам придётся не со мной, а с Шерлоком. А он… Я имею в виду, с ним довольно сложно договориться.

— Почему?

— А почему вы спрашиваете?

— Я хочу узнать о нём. Хоть что-нибудь.

— Думаю, я не вправе рассказать вам, Джон.

— Но от него я это точно не узнаю.

— Может, вам это и не нужно? Знать о нём?

Джон собирается было возразить, что обязательно нужно, но не успевает придумать аргумент, как на лестнице раздаются шаги — так резко, что он не успевает даже встать. Через мгновение дверь в кухню распахивается, и на пороге возникает Шерлок. И его халат, в отличие от пальто, выглядит более презентабельно.

— Добрый вечер, миссис Хадсон. Поделитесь чаем? Кстати, впредь рекомендую не приглашать в гости столь назойливую личность.

— Это Джон Ватсон, Шерлок. Не мог бы ты быть чуточку вежливее?

— Я знаю, кто он. И что, позвольте поинтересоваться, он здесь делает?

— Я… сижу, — отвечает Джон первое, что приходит в голову, надеясь, что это не прозвучало слишком нагло или вызывающе.

— Шерлок, он комнату хочет снять, — мягко говорит миссис Хадсон. — Я думаю, та, что наверху, тебе не нужна. Нам бы не помешало…

— О, я слышал, чего он хочет. Вас трудно не услышать с такой-то громкостью разговора. Как ты сюда попал? — спрашивает он без перехода довольно резко.

— Случайно…

— Нет.

— Увидел объявление и…

— О боже. Ты врёшь так чертовски плохо, что это видно даже среднестатистическому человеку, мне — тем более. Миссис Хадсон много лет не давала объявления по моей просьбе.

— Окей. Я следил за тобой.

— И после этого ты думаешь, что я соглашусь быть твоим соседом?

— Ну… Вообще-то, я на это очень надеюсь. Я правда квартиру ищу, удачно попал.

Шерлок оставляет чашку на столе, прислоняется к стене и складывает ладони вместе. Этот жест неожиданно уверенный и плавный и совсем не вяжется с тем человеком, которого Джон видит перед собой.

— Допустим.

— Что?

— Допустим, ты ищешь квартиру. Три попытки. Убеди меня.

Это очень странная игра, но Джон вступает в неё, не раздумывая.

— Я… хочу помочь, — говорит он, и миссис Хадсон качает головой. Плохая попытка.

— Ни за что! — фыркает Шерлок, невольно подтверждая жест домовладелицы. — Я уже говорил — помощь мне не нужна, я прекрасно справляюсь сам.

— Допустим.

— Две попытки. Напряги мозг… если он у тебя есть.

Джон старается не злиться, потому что знает — это провокация. Но чёртов гений принимает такой самодовольный вид, что хочется ему врезать.

— Интерес.

— Что?

— Ты мне интересен.

Они замирают оба — и Шерлок, и женщина, так что Джону становится даже немного не по себе. Что такого в сказанных им словах, что так их… поразило?

— Я, пожалуй, лучше в магазин схожу, — нарочито небрежно говорит миссис Хадсон, поднимаясь. — Шерлок, что-нибудь хочешь?

Он не реагирует. И как будто даже не дышит.

Входная дверь за миссис Хадсон закрывается удивительно тихо.

Ты пугаешь меня, Шерлок. Что тебя так задело?

— Интересен? — отмирает он раньше, чем Джон успевает задать этот вопрос вслух.

— Что? Да. Я ведь дважды это сказал.

— Интересен чем?

— Это я тоже говорил. Ты гений. Если это звучит слишком напыщенно — ты необычный, отличаешься от других. Я таких людей ещё не встречал.

— И тебя не останавливает тот факт, что я стараюсь как можно скорее от тебя избавиться?

— Ничуть.

Шерлок отрывается от стены и начинает мерить небольшую кухню шагами — как маятник, вправо-влево, мерно, не сбиваясь с ритма. Это странным образом успокаивает. Или гипнотизирует.

— Почему?

— Я не знаю.

— Не знаешь или не хочешь говорить?

— Ты ведь чувствуешь, когда я лгу. Ответь сам.

Он останавливается посреди кухни и поворачивает голову на Джона — как будто смотрит, изучает его взглядом. Которого нет. Это немного жутко.

— Уходи. Сейчас.

Кто бы сомневался. Это не провал — средней тяжести неудача, но Джон чувствует, как будто что-то упало и разбилось. Конечно, на самом деле ничего такого не произошло.

Вообще ничего не произошло.

Шерлок не двигается с места, когда Джон встаёт, надевает куртку — старается сделать это быстрее, но почему-то путается в рукавах — и толкает дверь несколько раз, прежде чем вспоминает, что она открывается внутрь.

Почему это расстроило тебя, Джон Ватсон?

От двери кухни до входной — не больше десяти футов. Он проходит это расстояние, не задерживаясь, и уже кладёт ладонь на ручку двери, когда сзади его шагам эхом вторит ещё одни.

— Джон?

— Что? — Он оборачивается, готовясь услышать какую-нибудь очередную премерзкую фразочку, полную презрения и сарказма.

VI. Каждый день

Рождественские гирлянды, в огромном количестве развешанные на улице, разбрасывают по комнате разноцветные отблески — всё стеклянное искрится, как будто и правда существует какая-то особая рождественская магия.

Впрочем, конечно, её не существует, потому что стрелки часов медленно, но верно ползут к отметке 12.

Вопреки собственным привычкам и вообще здравому смыслу, Джон Ватсон всё ещё не спит. Даже несмотря на то, что будильник стоит на семь, завтра смена, и невыспавшимся приходить на работу ну никак нельзя — не хватало ещё по ошибке поставить неверный диагноз…

Уже и сам себе врёшь. Ты не поставишь неверный диагноз, даже если напьёшься в хлам и каким-то образом дойдёшь до того, чтобы принимать пациентов в таком состоянии.

Прочь. Из моей. Головы.

Диван, на котором он сидит, уже много лет не меняется. Джон точно знает, где на его обивке царапины от кольца Мэри, так и не отмывшийся след фломастера Рози, потёртости на подлокотниках, жвачка около ножки… Наверняка ещё под диваном лежит гора фантиков, которые Рози прячет от родителей, когда ест слишком много конфет.

Джон думает об этом, как о совершенно привычной вещи, и собирается было позвать Рози, чтобы пожурить за фантики, когда вспоминает, что он в квартире уже давно совершенно один.

Вещей, которые Джон хотел бы взять с собой, действительно немного — среднего размера пакет. Он собрался уже несколько дней назад, а сейчас почему-то перекладывает одежду и некоторые мелочи в тёмно-серый чемодан на колёсиках. Удобнее добраться до больницы, а после неё — приехать на Бейкер-стрит.

Гирлянды светятся, отблески пляшут на стенах, и Джон погружается в окружающую тишину, в себя, в свою боль — и возвращается в реальность только тогда, когда окидывает взглядом комнату и видит часы, недвусмысленно намекающие, что вставать ему через четыре часа.

Чёрт.

Свет он несколько часов назад по привычке включил во всей квартире, и поэтому приходится обходить каждую комнату. Обычно он подолгу смотрит на развешанные в детской яркие плакаты, на двуспальную кровать в их комнате, на бесконечные рамки с фото в коридоре…

Но сегодня на это нет ни времени, ни сил.

Джон щёлкает выключателем — раз, два, три — и возвращается назад в гостиную. Теперь здесь темно, и разноцветные отблески становятся в разы ярче. Оставшиеся вещи он утрамбовывает в чемодан на ощупь, ложится на старый диван, не раздеваясь, и закрывает глаза.

Засыпает он сразу же.

* * *

— Уезжаешь, что ли?

— Просто переезжаю, — в который раз терпеливо поправляет Джон.

— А с больницей что?

— А что с ней должно случиться?

— Ну, ты ведь теперь уволишься?

Джон только вздыхает. Объяснять бесполезно, но спрашивает каждый, а значит — от этих бесполезных объяснений никуда не деться.

— Не уволюсь. Майк, меня, вообще-то, пациенты ждут.

Собеседник на удивление молча кивает и сразу же уходит, но его выражение лица ясно свидетельствует: через полчаса о том, что Джон Ватсон пришёл на работу с чемоданом, будет известно всему Бартсу. И хорошо, если не выйдет за его стены.

Джон закрывает глаза, глубоко вдыхает, и, когда дверь с тихим скрипом открывается, вешает на лицо улыбку и произносит:

— Доброе утро. Что у вас?..

Последняя смена перед Рождеством обычно почти не загружена. В прошлом и позапрошлом году он поменялся днями с Беном и перед Рождеством был абсолютно свободен — так что праздник действительно был семейным. В этот раз меняться не имеет смысла.

Чтобы отвлечься от негатива, он считает.

К двенадцати часам — семь пациентов. У одного из них телефон звонил два раза, у двух — по одному, хотя на двери висит табличка с просьбой выключить телефон или хотя бы звук. Рингтоны у всех троих идиотские, впрочем, у самого Джона рингтон самый что ни на есть простейший, он даже не менял его с момента покупки телефона — так что несложная музыка надоела до зубовного скрежета.

Два часа. Ещё плюс четыре человека, один из которых с переломом. Перелом несложный, так что ему в какой-то степени повезло.

Три часа.

Четыре.

На удивление, никто из коллег больше не заходит. Ещё через полчаса Джон встаёт, выходит из кабинета и вешает табличку перерыва, заворачивает за угол и нос к носу сталкивается с Молли Хупер.

— Ой, прости! — она вечно смущается. Иногда это вызывает непонимание, а иногда начинает раздражать. — Я тут услышала, что ты собираешься увольняться, и шла спросить…

— Да не собираюсь я увольняться! — рявкает Джон, и Молли вздрагивает. — Прости. Я не увольняюсь. Я просто переезжаю, это никак не повлияет на мою работу здесь, ясно?

Она улыбается и кивает, и Джону становится немного стыдно за своё поведение.

— Сочувствую, Джон. Я бы тоже не смогла жить там, где… А куда ты переезжаешь?

— Кажется, нашёл кое-что интересное на Бейкер-стрит. Если только мой… ну, я имею в виду, там уже живёт один парень, и если он не выгонит меня сегодня, то я перееду. Если нет…

— Он что, настолько плох? — хихикает она.

— О, нет, — качает головой Джон. — Нет, он совсем не плох. Просто со странностями.

Ты ведь считаешь его эгоистичным болваном, разве нет?

— Тогда удачи тебе, — Молли кладёт руку ему на плечо, всего на мгновение, и уходит, оставляя Джона в недоумении.

Кофе из автомата абсолютно невкусный. Но он, тем не менее, немного бодрит, так что Джон берёт сразу две порции и выпивает их едва ли не залпом. Кофе вместо обеда — плохо. Но есть совершенно не хочется.

Он поднимается назад уже в более приподнятом настроении, и оставшиеся два часа смены пролетают на удивление быстро.

* * *

Такси тормозит у тротуара, едва Джон поднимает руку.

— Бейкер-стрит, пожалуйста.

Таксист довольно молод, а ещё он ирландец. Джон отмечает это автоматически и сразу же утыкается в окно, чтобы случайно не ввязаться в диалог — впрочем, кажется, таксист тоже этого не хочет. В чемодане, в багажнике, что-то ритмично позвякивает, сквозь закрытые окна автомобиля доносится чуть приглушённый шум улицы — и всё это действует довольно усыпляюще, так что дорогу до нужного места Джон почти не замечает.