Скверна В Шелках

Глава 1. Сар-Каден

Некроэнергия не несла в себе той привычной, почти осязаемой ауры смерти, что пропитывает воздух на поле брани — смеси терпкой крови, разлагающейся плоти и пронизывающего могильного холода. Здесь пахло иначе: ржавым железом, пеплом и чем-то тошнотворно-сладким, будто кто-то догадался залить свежую рану медом.

Ветер гнал по тракту серую взвесь; она набивалась в складки одежды, оседала на ресницах и скрипела на зубах. Колеса телеги стонали на каждом камне, и в гнетущей тишине этот звук казался оглушительным — словно сама земля прислушивалась к безумцам, рискнувшим выйти на дороги Сар-Кадена перед закатом.

Возница, прячущий лицо в глубоком капюшоне, правил молча. Рядом с ним, похожая на темное изваяние, сидела девушка. Ее наряд больше подходил для собственных похорон, чем для поездки в город: тяжелый бесформенный плащ, глухое платье, скрадывающее талию, и плотная вуаль, скрывающая черты.

В этих краях вуаль служила щитом. Церковь Сар-Кадена умела превращать привычки в закон: благочестие здесь измерялось тем, насколько тщательно женщина прячет себя от мира, дабы не «сеять смущение». Ткань на лице считалась знаком достатка и покорности, но девушка носила ее не ради чужой морали. В городе, где любой взгляд — это право силы, где чужие глаза цепляются крючьями, оценивая все, от стоимости ткани до чистоты кожи, вуаль дарила нечто большее, чем приличия. Она дарила невидимость. Под плотной сеткой не разобрать ни возраста, ни красоты, ни уродства. Ты становишься никем — ни человеком, ни чудовищем. Просто тенью на скрипучей телеге.

Возница сплюнул в грязь, стараясь не коситься на спутницу.

— Говорят, раньше тут виноград рос. И яблоки, — буркнул он, словно оправдываясь перед тишиной. — А теперь... Черная пустошь. Поганая земля.

Девушка молчала, глядя вперед. Полей больше не существовало. Земля лишь притворялась землей: бесконечные холмы, поросшие мертвенной, неестественно изогнутой травой, перемежались ямами, затянутыми серой пленкой. Эта жижа, похожая на застывшую слюну, не отражала неба. Слева, в низине, гнили останки деревни: ни крыш, ни дыма — лишь осклизлые балки, покрытые чем-то, что напоминало мох, но переливалось, как нефтяная лужа.

На придорожном валуне сидела птица. Она повернула голову слишком медленно, с тягучей, незвериной плавностью. Клюв, испещренный тонкими трещинами, казался слишком длинным, словно кость пыталась прорвать оболочку.

Возница дернулся, торопливо чертя в воздухе охранительный знак, и чуть не заехал себе кулаком по подбородку.

— Святой Свет... — его шепот сорвался. — Молчите. Не смотрите туда.

Но девушка смотрела. Не из любопытства, а по старой привычке оценивать все, что способно убить. Существо распахнуло крылья — под перьями мелькнула голая, синюшная, как у утопленника, кожа. Птица не взлетела; она просто шагнула с камня и исчезла в кустах, будто невидимая рука рывком втянула ее в чащу.

Возница натянул вожжи, бормоча сбивчивую молитву, а затем заговорил громче, нарочитой грубостью пытаясь заглушить собственный страх:

— До города недалеко. Если инквизиторы ворота не перекрыли. У них сегодня, говорят, чистка... Привезли кого-то с пограничья. Некро-метка.

Он снова сплюнул, и слюна, коснувшись пыли, мгновенно почернела.

— Вам-то что, госпожа, — добавил он уже увереннее; слово «госпожа» возвращало ему привычную картину мира. — Бумаги у вас хорошие. И вид... — он скользнул взглядом по ее вуали, — благопристойный. Здесь такое любят.

Девушка медленно повернула к нему голову. И хотя сквозь ткань не было видно глаз, возница поежился, чувствуя, что его только что взвесили и оценили.

— Бумаги хорошие, — эхом отозвалась она, не поворачивая головы. — А земля плохая.

— Земля всегда была дрянная, — отмахнулся возница, натягивая поводья. — Просто раньше она… не шевелилась.

Она подняла глаза к небу — не потому, что искала там знак, а потому что воздух над городом был единственным местом, где еще оставалось хоть что-то похожее на свободу.

Низкие тучи висели над Сар-Каденом, как мокрая простыня, и все же в их сером брюхе чернела точка. Ворон. Обычный, грязно-черный, с тяжелыми крыльями, которые резали ветер без суеты, без страха. Он делал круг за кругом над дорогой, чуть в стороне от ворот — будто знал, где заканчивается дозволенное.

Птица не спускалась. Не садилась на камень. Не приближалась к стенам. Просто держалась там, где небо еще не было поделено на «можно» и «нельзя».

Девушка поймала его взгляд — на мгновение, не дольше, чем позволено случайности, — и тут же опустила глаза. Любой лишний жест в этом месте мог стать вопросом. А вопрос — поводом.

Телега подрагивала на булыжниках, и в этом дрожании ей вдруг почудилось странное: будто чьи-то невидимые пальцы легко коснулись ее плеча — не требуя, не приказывая, а просто… провожая. Как делают это те, кто не имеет права идти следом.

Ворон снова описал круг и ушел выше, растворяясь в серости. И только тогда она позволила себе едва заметно выдохнуть — так, чтобы возница принял это за усталость от дороги, а город — за смирение.

Пусть остается там. Здесь ему не место. Здесь вообще никому не место, кто еще помнит, что такое летать.

Дорога, виляя, поползла вверх, и на гребне холма, словно гнилой зуб в десне, показался город.

Сар-Каден возводили как крепость против самого мироздания: он щерился зубцами башен и давил высотой стен. Камень здесь был светлым, почти белым, но под свинцовым небом он казался не чистым, а болезненным, тронутым костяной желтизной. Над главными воротами тяжелым, немигающим оком нависал символ Церкви — золотой круг, пронзенный мечом. Даже в этих сумерках он сиял так яростно, будто внутри металла был заперт вечный огонь.

У ворот скопилась очередь: скрипели телеги, переругивались пешие, жались к обочинам женщины с корзинами. И словно темные капли в мутной воде, среди толпы выделялись фигуры в вуалях. Черные, белые, темно-синие, расшитые серебром по краю — здесь, у ворот, по густоте вышивки читали происхождение лучше, чем по гербам. Вуаль была не просто тканью. Это было купленное право на молчание.

Глава 2 Рынок плоти

С закатом в особняке стало тише, но эта тишина не принесла покоя. Наоборот, она обострила слух: стал различим каждый скрип половицы, каждое потрескивание свечи, осторожное шарканье слуг в коридоре. Было слышно, как Альберт останавливается за дверью ее комнаты — и не решается войти, боясь расплескать ее присутствие одним неловким словом.

Она не просила ужина, но его принесли все равно: теплый, пахнущий печью хлеб, сыр, густой бульон. Слуга поставил поднос и бесшумно исчез, не поднимая глаз. Вуаль в этом доме работала так же безупречно, как и в городе: она дарила ей право не быть человеком.

Вместе с ужином принесли кошель. Точнее, три. Тяжелые, туго набитые бархатные мешочки, в которых золото звенело приглушенно и весомо. Рядом лежало письмо — короткое, без обращения и подписи, словно приказ самому себе: «Береги себя. Возьми сколько нужно. Скажи — и я…» Строка обрывалась чернильной кляксой, будто рука писавшего дрогнула.

Она сложила записку, не позволив себе ни улыбки, ни раздражения. Альберт был инструментом. Великодушным, преданным, опасным в своей одержимости — но инструментом. Ей было жаль его. Где-то очень глубоко, под толстой коркой, нарощенной годами выживания, шевелилась жалость. Но жалость — это роскошь, которую она не могла себе позволить.

Карту она не доставала. Хватило одного взгляда днем, чтобы выжечь маршрут на сетчатке: направление, ключевые метки, места, где дорога превращается в смертельную лотерею. Бумага в кармане была не шпаргалкой, а соблазном проверить еще раз. А сомнение в Чернотоке убивает быстрее яда.

Когда она вышла во двор, карета уже ждала у подножия широких ступеней. Темная, нарочито неприметная, без гербов на дверцах — только отличные рессоры и фонари, занавешенные плотной тканью, чтобы свет не кричал в ночи. Рядом застыли четверо. Слава богам, не в белых плащах. Серые куртки гвардии дома Рейнов, короткие мечи, арбалеты за спиной. Лица простые, стертые — такие не запоминаются в толпе и не задают вопросов. На рукавах едва заметная нашивка: знак принадлежности не к власти, а к кошельку.

Старший, коренастый мужчина с белесым шрамом у виска, поклонился коротко, без театральности:

— Госпожа. Мы готовы.

Она кивнула. Этого было достаточно. В ее мире лишние слова превращались в нити, за которые потом кто-нибудь обязательно дернет.

Карета мягко качнулась и тронулась с места. С высоты холма Сар-Каден казался строгим и чистым: белые стены, зубцы башен, сияющий символ веры над воротами. Но чем ниже они спускались, тем отчетливее город превращался в живое, потное существо с гнилыми зубами. Улицы сужались, сжимаясь вокруг экипажа. Гладкая брусчатка сменилась выбитым булыжником, а затем — утрамбованной грязью. Воздух стал плотным, осязаемым. Здесь пахло дымом, прогорклым жиром, помоями и человеческой плотью — тем особым, тяжелым запахом тесноты и безнадежности, который пропитывает стены там, где люди живут слишком близко друг к другу и слишком далеко от милосердия.

Они миновали часовню. У входа жались две женщины в дорогих, расшитых серебром вуалях, но даже сквозь ткань угадывались опухшие от слез лица. Рядом мальчишка с выбитым зубом, держащий огарок свечи, проводил карету долгим, оценивающим взглядом, гадая: спасение это едет или новая беда?

На перекрестке их тормознула городская стража. Двое в ржавых кольчугах, с копьями и мутными масляными фонарями.

— Куда? — рявкнул один, бесцеремонно заглядывая в окно. Старший из людей Рейна молча показал жетон и произнес ровно:

— По делам господина.

Слово «господин» сработало лучше золота. Стражник отвел глаза, махнул рукой, и карета покатилась дальше, в темноту.

Чем ближе к рынку, тем гуще становилась толпа. Она текла по улицам мутной рекой: кто-то спешил, прижимая к груди свертки, кто-то шатался от пьянства или голода. На углах стайками дежурили мальчишки, предлагая «новости», «молитвы», «проводников». Один, самый юркий, подскочил к карете и жарко зашептал в щель:

— Госпожа! Сегодня свежие! Из пограничья! Сильные, с клеймами! Недорого! Охранник оттолкнул его — не грубо, но брезгливо-быстро, как стряхивают грязь.

Экипаж свернул в квартал, где даже дома выглядели так, словно их построили из стыда и страха. Окна забраны глухими решетками, двери обиты железом, стены исписаны углем — молитвы вперемешку с проклятиями. Здесь служители Церкви не ходили пешком. Сюда они приходили только с факелами.

Впереди показалась арка из темного, ноздреватого камня. Над ней не было ни герба города, ни знака веры. Лишь грубая табличка: «Торги. Частная собственность. Бунт — смерть». По бокам от входа торчали два столба с вбитыми кольцами. На одном ржавела пустая цепь, на другом темнели свежие потеки крови.

Рынок рабов здесь не прятали за стенами. Его прятали за словами. Называли это «контрактами», «искуплением», «службой». Но запах не врал. Здесь пахло потом, железом и животным ужасом.

Гвардейцы Рейна вышли первыми. Встали «коробкой», закрывая ее со всех сторон, но не касаясь. Они знали правило: к госпоже нельзя прикасаться. Даже если она споткнется — должна встать сама. Она спустилась на землю, чувствуя, как грязь чавкает под тонкими подошвами. Вуаль вдруг стала тяжелее. Не физически — морально. В этом месте ее статус ничего не значил — вуаль могли сорвать просто ради развлечения, чтобы посмотреть, сколько стоит лицо под ней.

Она прошла под аркой. Внутри гудело, как в растревоженном улье. Крики зазывал, пьяный хохот, брань, звон кандалов. Кто-то яростно торговался за мешок зерна, кто-то — за девчонку в рваном платье, которую держали за шею, как козу. Между рядами деловито сновали писцы с дощечками, фиксируя имена и суммы. Они делали это с той пугающей обыденностью, с какой мясник рубит туши, не задумываясь, что однажды сам может стать строчкой в такой книге.

Слева тянулись ряды клеток. В них сидели мужчины. На одних виднелись клейма — черные круги долговых ям на шеях или запястьях. На спинах других бугрились рубцы от кнута. Были и те, у кого на теле был выжжен крест: «скверный», «еретик», «отлученный». Она замедлила шаг, стараясь не выдать интереса. Здесь любая эмоция — сочувствие, брезгливость, страх — читалась торговцами как открытый кошелек.

Глава 3 Обитель незримых оков

Карета поднималась по извилистым улицам, оставляя за спиной смрад нижнего города. Ночью Сар-Каден не притворялся спящим; он просто менял личину. В переулках горели редкие фонари, их свет был желтым и болезненным, как кожа у человека в горячке. Запахи не выветривались — они густели, превращаясь в тяжелую взвесь.

Дарен сидел напротив. Гвардейцы Рейна сменили ему кандалы на более короткие — достаточно длинные, чтобы не унижать в карете, но достаточно прочные, чтобы придушить, если дернется. Она видела, как он держит руки: не расслабленно на коленях, а чуть приподняв, готовый в долю секунды превратить цепь в удавку. Привычка выживать въелась в него глубже, чем грязь в шрамы.

Люди Рейна, ехавшие с ними, молчали. Их равнодушие было профессиональным: они привыкли возить покупки хозяина, будь то мешок муки или человек. Их совесть заканчивалась там, где начинался приказ.

Карету тряхнуло на колдобине. Их качнуло вперед. Чистый рефлекс — Дарен выбросил руку, словно пытаясь удержать ее от падения. Его пальцы были в дюйме от ее плаща.

— Нет! Не смей!

Это был не крик. Это был звук лопнувшей струны. Она шарахнулась в угол кареты, вжалась в обивку с такой силой, будто хотела проломить стену спиной. В ее позе была не брезгливость аристократки, к которой прикоснулась грязь. Это была паника. Животный, неконтролируемый ужас загнанного зверя.

— Никогда, — прошипела она, и голос ее дрожал от напряжения. — Ни при каких обстоятельствах. Не смей. Ко мне. Прикасаться.

Дарен замер. Его рука повисла в воздухе, пальцы медленно разжались. На мгновение на его лице мелькнуло удивление — не от ее реакции, а от собственной ошибки. Просчитался. Не оценил степень безумия новой хозяйки. Затем маска вернулась. Холодная, непроницаемая маска солдата. Он медленно опустил руку на колени, ладонью вверх — жест полной капитуляции. Демонстрация пустых рук.

— Я не собирался... — начал он хрипло, голос сорвался. Он прокашлялся. — Рефлекс.

Он смотрел на нее внимательно, сканируя. Перчатки. Плотный плащ. Вуаль. И эта паническая реакция на простое движение. В его глазах мелькнуло понимание. Не сочувствие — понимание механики. Он коротко, сухо усмехнулся.

— Понял, — сказал он.

В этом слове не было вопроса. В нем была точка. И после паузы добавил с мрачной иронией:

— Тогда скажите заранее, госпожа: как вас вытаскивать из дерьма, если вы начнете падать? За шиворот? Или дать упасть?

Она отвернулась к окну, пытаясь унять дрожь. «Я скажу тебе. Позже. Если доживем». Вслух она не произнесла ни звука.

За окном мир менялся. Грязные кварталы сменились чистыми улицами верхнего города. Воздух стал прозрачнее, в нем появился запах ухоженных садов и больших денег. Тишина здесь была другой — дорогой, купленной, охраняемой.

Дарен тоже слушал эту тишину. Он слушал не город, а людей. То, как стража у ворот распахнула створки еще до того, как карета остановилась. То, как слуги, встречающие экипаж, опускали глаза в пол, боясь даже взглянуть на вуаль. Это был не страх перед ней. Это был страх перед Тем, Кто Стоит За Ней. Страх перед хозяином, который за один косой взгляд в ее сторону спустит шкуру живьем. Он видел такое раньше. В сектантских общинах. В лагерях смертников. Там, где один человек становится для другого не командиром, а божеством.

Ворота лязгнули за спиной, отсекая улицу. Альберт ждал в холле. Он стоял у подножия лестницы, прямой, напряженный, как натянутая тетива. Казалось, он не сдвинулся с места с тех пор, как она уехала. Увидев ее, он сделал порывистый шаг вперед — и тут же замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его руки дернулись к ней, но остановились на полпути.

— Вы... — его голос дрогнул, ломаясь. — Вы вернулись.

Это прозвучало не как констатация факта. Это был выдох утопающего, которому наконец-то дали глотнуть воздуха.

Дарен прищурился. Хозяин этого дворца, человек с деньгами и властью, смотрел на женщину в вуали не как на равную. Не как на гостью. И даже не как на любовницу. Он смотрел на нее как на идола. С болезненным, унизительным обожанием. И это пугало больше, чем любые кандалы.

Она коротко кивнула.

— Да.

Взгляд Рейна скользнул за ее спину, на Дарена. И мгновенно изменился. Обожание сменилось холодной, ревнивой яростью. Это была не ревность мужчины к сопернику. Это была ревность владельца: теперь рядом с ней будет кто-то другой. Кто-то, кто сможет защищать ее там, где он бессилен. Дарен встретил этот взгляд спокойно. Он привык, что хозяева смотрят на него как на вещь. Но этот смотрел как на ошибку.

— Это... ? — спросил Альберт тихо, и в голосе звенел металл.

— Щит, — ответила она, не называя имени. — И меч.

Он сглотнул. Кадык на тонкой шее дернулся. Ему хотелось крикнуть «нет», выгнать этого грязного наемника, запереть двери и никого не пускать. Но он не мог ей отказать. Физически не мог.

— Я велю... — он запнулся, подбирая слова, — велю приготовить ему место. В подвале? Там есть камеры для... строптивых слуг.

Слово «подвал» он произнес с мстительной надеждой.

Дарен шагнул вперед, звякнув цепью.

— В подвал не пойду, — бросил он ровно, но в голосе лязгнула сталь. — Даже не пытайтесь.

Слуга в тени вздрогнул. Рейн резко вскинул голову, в его глазах вспыхнуло возмущение хозяина, которого перебил пес.

— Никто в моем доме не смеет ставить условия... — начал он.

Дарен просто посмотрел на него. Тяжелым, немигающим взглядом человека, которому нечего терять. Альберт осекся. Слова застряли в горле.

Она вмешалась мгновенно, гася искру до того, как вспыхнет пламя:

— Никаких подвалов. И никаких камер.

Она повернулась, и ее голос стал тверже:

— Он будет жить в доме. В комнате рядом с моей.

Лицо мужчины исказилось, словно от пощечины.

— Рядом... — повторил он эхом. — Но... это небезопасно. Он... он убийца.

— Именно поэтому он мне нужен, — отрезала она. — Он будет там, где я скажу. Но, — она смягчила тон, видя, как Альберта начинает трясти, — не в моей спальне. И дверь будет заперта.