Сквозь метель 3

Глава 1

Крепостью они назвали заброшенную городскую котельную на самой окраине, где умирающий Петербург переходил в промерзшее поле. Без иронии. За три недели, что они здесь обитали, это стало и домом, и крепостью, и ловушкой одновременно.

Вадим отшвырнул пустой баллон от монтажной пены. Глухой лязг отозвался по бетону. Он вытер перчаткой пот со лба, хотя мороз стоял такой, что дыхание серебрилось инеем.

— Вроде готово, — хрипло произнес он, отступая на шаг и осматривая работу.

Дверь — тяжелый стальной прямоугольник, ведущий в небольшой тамбур, а оттуда — на волю, была завешена изнутри двумя снятыми с какого-то кабинета коврами. Щели по периметру Борис тщательно законопатил остатками пены. Работали молча, экономя силы. Слова были лишней тратой энергии, а ее и так не хватало.

Борис кивнул, прислонившись к холодной стене. Лицо старика, изборожденное морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта частыми клубами.

— Тяжело дышать, — просто констатировал он. — Воздух тяжелый. Углекислота.

— Буржуйка жрет кислород, — отозвался Вадим, снимая промерзшие насквозь перчатки. — Надо будет щель в трубе оставить. Или чаще проветривать.

— Проветривать, — усмехнулся Борис беззвучно, уголок его рта дернулся. — Хорошая шутка.

Вадим не стал спорить. Проветривать означало открывать дверь и выпускать драгоценное тепло, на добычу которого уходили часы. Вечный компромисс: задохнуться или замерзнуть.

Он перевел взгляд вглубь помещения. Основной зал котельной был огромным, темным, с засыпанными снегом через разбитые где-то наверху окна пролетами. Они обжили лишь малую его часть — бывшую диспетчерскую, отгородив ее кусками фанеры и шифера. Там было чуть уютнее. Если это слово вообще можно было тут применять.

У слабого, чадящего огня в буржуйке сидела Катя. Она была закутана в несколько слоев одежды, поверх которых накинуто одеяло. На коленях у нее лежал потрепанный, промокший когда-то и теперь высохший жесткой коркой блокнот. В руке — карандаш, короткий, отточенный ножом. Она что-то писала. Ее лицо, освещенное снизу неровным пламенем, казалось сосредоточенным и отстраненным одновременно. Ученый в аду, продолжающий вести наблюдения.

Вадим подошел ближе, проверить, не надо ли подкинуть в печь одно из тех сырых, полугнилых поленьев, что они натаскали из развалин соседнего склада. Но Катя, не глядя на него, отрицательно мотнула головой.

— Хватит еще на двадцать минут, — сказала она тихо, голос хрипловатый от холода и долгого молчания. — Экономить надо.

Он кивнул, сел рядом на ящик из-под оборудования. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Он закрыл глаза на секунду, и перед ними поплыли картины: снег, тоннель, лица, обвал, побег. Ясное, свинцовое небо над Невой и уходящие на юг вертолеты. Они на них не смотрели. Никто не смотрел.

Он встряхнулся, открыл глаза. Бежать от воспоминаний было бесполезно. Они были тут, в этом ледяном коконе, частью реальности.

Из-за фанерной перегородки донесся слабый стон. Потом голос Ирины, тихий, убаюкивающий, но с явной трещиной страха внутри.

— Тихо, Алешенька, тихо. Сейчас, сынок, сейчас...

Вадим встретился взглядом с Катей. Та перестала писать, прислушиваясь. Ее лицо стало напряженным.

— Температура? — спросил Вадим так же тихо.

Катя пожала плечами.

— Сбивает, чем может. Аспирина нет. Парацетамола нет. Чай из последней ромашки. Эффекта нет.

— Он сильный, — пробормотал Борис, подходя к ним и опускаясь на другой ящик с тихим стоном. — Пацан крепкий. Держался же все эти месяцы.

— Держался, — согласился Вадим, но в его голосе не было уверенности.

Они все держались. Пока не переставали. Как Борис сейчас. Старик дышал все чаще и поверхностнее.

Катя снова наклонилась над блокнотом. Вадим заглянул через ее плечо. Четкий, ровный почерк, строки, полные бесстрастных данных, которые читались как приговор.

*«День 107 после начала аномалии. Условная дата — 26 марта. Наружная температура: -18°С по остаткам уличного термометра. Ветер северо-восточный, слабый. Снежный покров не тает, новых осадков не зафиксировано. Солнце — бледное, почти белое пятно, не дающее тепла. Гидрологический цикл остановился. Испарения нет. Конденсации нет. Это не зима. Это остановка атмосферы. Замерзание в стазис. Вывод: прогноз о смене режима на "вечную зиму" подтверждается. Биологические наблюдения: следов птиц или грызунов не обнаружено. Последнюю ворону видела 12 дней назад. Она была мертва.»*

Она поставила точку и откинулась назад, закрывая блокнот.

— Остановка, — повторил Вадим. — А мы в ней — последние электрические импульсы в мозгу.

— Примерно так, — Катя сунула карандаш и блокнот в свой рюкзак. — Пока импульсы есть, есть шанс.

— На что? — раздался голос Бориса. Он сидел, уставившись в слабый огонь. — Вы слышали ту запись. «Оказание помощи... признано нецелесообразным». Они всех, кого считали нужным, уже вывезли. Нас здесь не было. Мы — мусор. Ошибка системы, которую система предпочла замести под снег.

— Не говори так, — резко сказала Катя, но в ее голосе не было силы для настоящего гнева. Только усталость.

— Почему? Это правда. Я стар. Я видел блокаду. Это... это похоже. Только тогда был враг. Было понятно, против кого держаться. А сейчас? Против воздуха? Против неба? Против законов физики, которые взяли и изменились? — Борис кашлянул, судорожно, и ему потребовалось время, чтобы отдышаться. — Держаться можно, когда есть надежда дождаться своих. А своих нет. Их не будет.

В диспетчерской воцарилось тяжелое молчание. Шипели дрова в буржуйке. Снаружи, где-то далеко, завывал ветер, пробуя на прочность их закупоренную дверь.

— Мы живы, — наконец сказал Вадим. — Пока живы — есть шанс. На что — не знаю. Может, просто на еще один день. Но и это уже что-то.

Он встал, кости затрещали. Подошел к небольшому запасу, сложенному у стены: несколько банок тушенки, пара пачек сухарей, пластиковая бутылка с желтой водой, растопленной из снега. Все. Результат последнего рискованного выхода три дня назад. Тогда им повезло — наткнулись на засыпанный снегом фургончик с остатками товара какого-то мелкого оптовика. Повезло, что не наткнулись ни на кого другого.

Глава 2

Костя не умер ночью. Его рана, после того как Катя промыла ее талой водой и прижгла углем из печки, выглядела страшно, но она перестала кровоточить. Пуля пробила навылет, задев только мышцу. Повезло. Если такое слово еще имело право на существование.

Но удача, как выяснилось, была штукой капризной. Она давала одной рукой и тут же забирала другой.

На рассвете у Алеши начались судороги.

Сначала тихий стон сквозь сон. Потом Ирина вскрикнула — коротко, отрывисто, как от удара. Вадим и Катя сорвались с своих нар, сделанных из снятых с машин сидений и тряпья.

Мальчик лежал, выгнувшись. Его тонкое тело напряглось в дугу, мышцы одеревенели, будто под кожей бился ток. Глаза были закатаны, из сжатых губ вырывалось хриплое, булькающее дыхание. Ирина пыталась его держать, гладила по лицу, шептала что-то бессвязное, но ее руки дрожали.

— Держи его! Не дай прикусить язык! — Катя бросилась к своему рюкзаку, где лежала аптечка, вернее, ее жалкие остатки. Она достала ремень, свернутый в кольцо. — Вот, между зубов!

Вадим помог Ирине, силой разжимая челюсти мальчику и вставляя ремень. Судороги были сильными, волнами. Казалось, его кости вот-вот треснут.

— Что с ним? — голос Ирины был беззвучен от ужаса. — Что? Он же засыпал нормально, температура вроде спала...

Катя положила руку на лоб Алеши. Кожа была сухой и горячей, как печка.

— Спала ненадолго. это наверное инфекция. Пневмония, сепсис, менингит... Может быть все что угодно. Без осмотра и анализов я не знаю. Но судороги при высокой температуре... Это очень плохо, Ира.

— Что делать? — спросил Вадим, все еще держа Лешу за плечи.

— Антибиотики. Широкого спектра. Сейчас. И жаропонижающее, которого у нас нет. Без них... — Катя не стала договаривать. Она посмотрела на Вадима. В ее глазах была констатация факта. — Нужно идти. Искать любое медицинское учреждение. Поликлинику, аптеку или больницу. Куда угодно, где могло что-то остаться из лекарств.

— Там все давно разграблено, — глухо сказал Борис. Он сидел на своем месте, наблюдая за происходящим усталыми, мудрыми глазами. Он видел, к чему это ведет.

— Знаю, — Катя не отводила взгляда от Вадима. — Но мы не можем просто смотреть, как он умирает.

Вадим кивнул. Он уже знал ответ. Еще до того, как она закончила фразу. Он взглянул на Костю. Тот сидел, прижавшись к стене, и смотрел на конвульсии мальчика широко раскрытыми глазами. В них читался собственный, свежий еще страх.

— Собирайся, — сказал Вадим Кате. — Борис, ты остаешься здесь. С Ириной и... с ним. — Он кивнул в сторону Кости. — Дверь не открывать никому. Ни под каким предлогом. Понятно?

Борис тяжело кивнул.

— Понятно.

Ирина не смотрела на них. Она прижимала к себе сына, чье тело постепенно, понемногу, начало отпускать. Судороги стихли, сменившись глубокой, тревожной прострацией. Он дышал часто и поверхностно.

— Мы вернемся, — сказала Катя, кладя руку на плечо Ирины. Та не ответила.

Сборы заняли меньше десяти минут. Те же белые маскхалаты, то же оружие. Вадим взял лом — длинный, тяжелый, надежный. Катя — монтировку и рюкзак для возможной добычи. Они выпили по глотку ледяной воды, запихнули в карманы по куску сухаря. Экипировка солдат ледяного ада.

Костя молча наблюдал за ними. Когда Вадим проходил мимо, парень вдруг произнес, еле слышно:

— Там... в районе пятого километра, есть поликлиника. Кирпичная, трехэтажная. Мы с ребятами... мы хотели туда, но там уже кто-то был. Стреляли.

Вадим остановился, глядя на него.

— Спасибо за информацию.

— Вы... вы правда вернетесь? — в голосе Кости снова прозвучала та детская неуверенность, что была у стены.

— Постараемся, — честно ответил Вадим. Больше он ничего пообещать не мог.

Путь до поликлиники, которую указал Костя, занял три часа. Три часа ада.

Они шли не по улицам — те были непроходимы из-за наметенных до второго этажа сугробов. Они двигались по крышам гаражей, по верхам заборов, по грудам обрушившихся конструкций. Мир стал вертикальным лабиринтом из снега, льда и ржавого железа. Воздух жег легкие, каждый вдох давался с усилием. Солнце, то самое бледное белое пятно, висело в свинцовом небе, не давая ни тепла, ни тени. Оно просто было. Немая лампочка в гигантском морге.

Катя шла за Вадимом, повторяя его движения. Они почти не разговаривали. Только короткие, отрывистые фразы.

— Справа, провал.

— Вижу.

— По трубе, потом на крышу.

— Поняла.

Вадим чувствовал, как сила покидает его с каждым шагом. Не та мышечная усталость, к которой можно было привыкнуть. А какая-то глубинная, клеточная истощенность. Тело съедало само себя, и топлива для этого процесса почти не оставалось.

Наконец, они увидели ее. Кирпичное здание, действительно трехэтажное, с вывеской, полузанесенной снегом. «Городская поликлиника № 12». Окна на первом этаже были разбиты, из темных проемов выглядывал снег. Крыша частично обрушилась. Но здание стояло.

Спуститься с их импровизированной «тропы» и подойти к главному входу было решением глупым и очевидным. Вместо этого Вадим повел их в обход, к торцу здания, где виднелся запасной выход — металлическая дверь, почти полностью скрытая сугробом.

Расчищать лопатой, которую они не взяли, было нечем. Пришлось копать руками. Пять минут тяжелой, изматывающей работы в ледяном крошеве, и они добрались до двери. Она не была заблокирована изнутри. Замок давно сломан. Вадим толкнул ее, и створка со скрежетом подалась, пропуская их в темноту.

Внутри пахло холодом, плесенью и чем-то еще — сладковатым, неприятным запахом разложения, который даже мороз не мог полностью убить. Они оказались в узком коридоре, ведущем, судя по вывескам, в сторону столовой и прачечной. Света не было. Только серый отсвет из разбитых окон в конце коридора.

Катя достала фонарик — небольшой, на динамо-ручке. Его слабый луч выхватывал из мрака обледеневшие стены, разбросанный хлам, сломанную мебель.