Сладкая вдовушка для ненасытных

1

Смотрю на бледное восковое лицо, застывшее в маске вечного покоя. Дорогущий массивный гроб красного дерева, на который я не поскупилась… Который я сама лично заказала три дня назад.

— Прощай, мой любимый, — наклоняюсь ещё ниже над бездыханным телом в дорогом итальянском костюме и целую ледяной воздух над лицом моего теперь уже покойного мужа Антона.

В элитном зале для отпевания пахнет воском, ладаном и мгновенно увядающими розами, запах пропитал всё вокруг: мою одежду, мою чёрную круженую вуаль, за которой я скрываю свои слёзы и горе.

Двадцать пять лет вместе. Были ли это счастливые двадцать пять лет? Я ничего не знаю… Бросаю прощальный взгляд на лицо своего мужа, которое больше никогда не увижу, и крышка гроба закрывает его от меня навсегда.

Теперь я вдова, и осознание этого факта обрушивается на меня ледяным дождём. Машинально принимаю слова соболезнования от родственников и партнёров мужа: Антон был не последним человеком в городе, и весь зал наполнен людьми в дорогих чёрных одеждах.

За столом звучат сдержанные речи, дорогой коньяк и виски льются рекой, и вот уже некоторые подвыпившие друзья вспоминают случаи из жизни моего мужа.

Я стою в стороне, окидываю взглядом всех собравшихся: всё это абсолютно чужие для меня люди. Все эти годы я была порядочной женой, заботливой матерью и дорогой приставкой к своему мужу.

К его бизнесу. Я отпиваю из бокала французский коньяк, и мне кажется, что огненная жидкость раздирает мне горло до крови.

И я вдруг начинаю судорожно вспоминать под все эти пафосные унылые речи, когда же мы с Антоном последний раз занимались любовью до того, как его не стало…

Месяц назад? Два? Три? И не могу ничего вспомнить.

Сглатываю горькие слёзы. Но это не слёзы утраты, а слёзы горькой обиды.

По сути, я ведь уже много лет оставалась соломенной вдовой при живом муже!

Все его эти важные поездки, командировки, встречи. Я же обо всем догадывалась. Что он мне изменяет, что у него много женщин. Молодых. Красивых. Я мельком видела сообщения, фотографии, но делала вид, что ничего не замечаю.

Удобно было держаться за его статус и его богатство. Он сломал меня и подмял под себя уже много лет назад, и я боялась уйти. Боялась, что я никому не нужна такая…

И вот теперь я абсолютно свободна. Свободна распоряжаться своей жизнью, как я пожелаю, и я допиваю коньяк почти залпом.

Алкоголь ударяет мне в голову, растекаясь по венам тёплым дурманящим ядом, я чувствую, как на моих бледных щеках вспыхивают алые розы румянца.

— Примите наши соболезнования, Алиса Романовна. Мне так жаль, какая безвременная кончина… — вдруг вздрагиваю от низкого бархатного голоса, шепчущего мне, кажется, прямо в ухо.

Вскидываю глаза наверх: передо мной стоит брутальный красавчик-брюнет с ухоженной короткой щетиной. Лет под сорок, не старше. Наверняка младше меня. Высокий, накачанный, обалденный. Я вижу перед собой сквозь затуманивающие взгляд слёзы только его квадратную челюсть и мягкие, чуть полные, губы, растягивающиеся в наглой улыбке.

Нет, ему ни черта не жаль. И он это не скрывает.

— Как он мог оставить одну на этом свете такую красивую жену… Совсем одну… — подходит ко мне вдруг второй мужчина, и даже не спрашивая моего разрешения, уверенно берет мою руку в свою, и я чувствую, как он проводит подушечкой пальца по внутренней стороне ладони, таким интимным жестом, что всё моё тело пронзает электрический разряд.

Где-то между ножек у меня всё мгновенно теплеет, и я вся вспыхиваю от одной мысли об этом. Какой стыд! Это, наверное, всё коньяк!

Я с недоумением смотрю на этих двоих. Я их вижу в первый раз, и я их точно не звала. Хотя, о чём я вообще думаю, это же похороны, разве на них зовут: приходят все, кто хотят.

Но от них пахнет дерзким желанием и опасностью.

— Спасибо, — неуверенно выдавливаю я, выпрямляя спину, чтобы казаться сильнее. — Спасибо, что пришли проститься с Антоном, уверена, для него это было бы очень важно, — с достоинством произношу я.

— Не сомневаемся, ещё как важно, — переглядываются между собой эти двое, ещё ближе приближаясь ко мне, слишком на опасное расстояние, и мне становится тяжело дышать, не хватает воздуха.

Но я не могу понять: то ли от чувства опасности, незримо исходящего от них, то ли от ощущения этой близости, которая безумно волнует меня и будоражит, словно они взяли меня в кольцо, и мне больше не вырваться из их плена…

2

Дочка предлагает поехать после похорон со мной, чтобы поддержать скорбящую мать, но я отпускаю её: хочу побыть одна. Жизнь продолжается. А у неё своя жизнь, институт, общежитие, подруги, парень.

Захожу в свой пустынный гулкий дом, в котором была ли я счастлива все эти годы? Я и сама не знаю теперь. Ведь вся моя жизнь до сегодняшних похорон была лишь красивым ярким фасадом, который воздвиг вокруг нас мой Антон.

И теперь всё это принадлежит только мне, и я не знаю, что мне с этим делать. В прихожей вздрагиваю, когда вижу незнакомую бледную женщину в чёрном, застывшую на пороге, словно это сама смерть пришла и за мной. Но тут же выдыхаю: это же моё собственное отражение!

Подхожу ближе, убираю с лица тонкую чёрную вуаль скорбящей вдовы и внимательно рассматриваю себя в зеркале: совсем ещё не старая. Женщина в полном соку. На булочках не так видны морщины, и это мой плюс.

Гладкое белоснежное личико, полные плечи, руки, высокая налитая грудь, от которой так сходил с ума мой покойный муж, когда мы только с ним познакомились больше двадцати пяти лет назад…

Всхлипываю от старых, пожухлых воспоминаний, который вдруг сейчас обретают цвет и силу: вот я выхожу с пар и вижу высокого красавчика, который так жадно смотрит на меня, что я буквально спотыкаюсь на ровном месте.

— Кто это? — спросила я у своей лучшей подруги.

— Это Антон, уже выпускник, ты разве его не знаешь? Все девчонки по нему с ума сходят, — пожала она плечами. — Смотри, как на тебя уставился! Похоже, Алиса, ты ему приглянулась, не упусти свой шанс!

Вот он делает шаг навстречу, подходит ко не так близко, что у меня подкашиваются колени, в горле пересыхает и странный жар разливается по всему моему телу, жар, которого я не испытывала никогда прежде.

— Я давно за тобой наблюдая, — просто говорит он мне, как будто это в порядке вещей. — Не хочешь сходить со мной сегодня в вино? — вот так просто пригашает он меня, а ведь мы даже ещё не знакомы! — Прости, я — Антон, — словно читает мои мысли.

Его чуть пухлые губы расплываются в нагло улыбке. Я вижу, что этот красавчик не привык к отказам. Но и я вдруг понимаю, что безумно хочу пойти с ним.

Хоть на край света.

— А я — Алиса, — тихо отвечаю я.

— Я знаю, — наклоняется он ко мне так близко, что мне кажется, что у меня сейчас закружится голова и я рухну на землю прямо здесь, перед ним. — Ну так как? Пойдём в кино? — его губы так близко, от него пахнет мятной жвачкой и ещё чем-то незнакомым, животным…

— Хорошо, — хрипло выдавливаю из себя.

Голос не слушается меня.

— А какой фильм? — вдруг вспоминаю о главном.

— «Основной инстинкт», — ухмыляется Антон. — Смотрела?

— Нет… — и я чувствую, как что-то горячее и липкое насквозь пропитывает мои трусики.

Горячее и липкое желание, моё первое в жизни желание…

Вот так я и пошла на своё первое свидание со своим мужем…

Моя рука словно сама, без моего участия скользит по высокой груди в корсете, которая сейчас взволнованно колышется. Прямо как тогда, в тот вечер двадцать пять лет назад, и я снова проваливаюсь в своё сладкое воспоминание…

Тот тёмный зал, словно дышащий от жара. Или мне просто тогда так казалось. Рука Антона на моём колене. Лёгкий, едва уловимый жест, от которого по всему телу разливается сладкая, тревожная истома. Он смотрит на экран, словно увлечён фильмом, но я чувствую всё его внимание на себе.

— Нравится? — его шёпот ласкает мое ухо.

Я не могу вымолвить ни слова, лишь киваю, чувствуя, как горло пересыхает. Его пальцы скользят выше, под подол моего лёгкого летнего платья. Кружевные трусики, купленные специально на это свидание, кажутся сейчас жалкой, ненужной преградой.

— Алиса… — его пальцы находят влажную прорезь, и я бессмысленно сжимаю бёдра, пытаясь остановить его, боюсь, что кто-то увидит нас, заметит, мне безумно стыдно и ещё безумно сладко от этого…

Но Антон лишь прижимается ладонью плотнее, накрывая мой влажный пылающий лобок, и её тепло проникает сквозь тонкую ткань. Один палец, твёрдый и уверенный, проводит сверху вниз, и всё моё тело вздрагивает от непривычной, ослепительной вспышки наслаждения. Я беззвучно вскрикиваю, но звук тонет в грохоте кинозала.

— Тихо, — он прижимается губами к моей шее, и я чувствую, как он улыбается. — Ты же не хочешь, чтобы все нас услышали?

Его палец снова движется, мягко, настойчиво растирая мою влажную сочную плоть через ткань. Внутри всё сжимается и тут же распаляется, в низу живота разливается тягучий, томный жар. Я не могу думать, не могу дышать. Только чувствовать. Его палец. Его дыхание. Его взгляд в полумраке, тёмный и голодный.

Я откидываю голову на спинку кресла, и мои губы сами собой размыкаются в беззвучном стоне. Он чувствует это, чувствует, как я вся отдаюсь этому моменту, и его движения становятся быстрее, точнее. Он находит тот ритм, который сводит меня с ума. Мир сужается до точки под его пальцами.

Внезапная волна накрывает меня с головой, резкая, ослепительная, заставляющая выгнуться и конвульсивно сжать его руку. Он прижимает ладонь, продлевая сладко-тягучий спазм, заставляя меня тонуть в нём, пока я не опускаюсь на сиденье, обессиленная, дрожащая.

Влюблённая…

Зеркало возвращает мне бледное, заплаканное лицо. Но щёки горят, а на губах горит след давнего, забытого поцелуя. Я провожу языком по ним, словно пытаясь вернуть тот вкус – вкус молодости, пьянящей опасности и безумного, ничем не ограниченного желания.

Моя рука всё ещё лежит на груди, и я чувствую, как сосок напрягся под чёрным кружевом, твёрдый и чувствительный, будто снова отзываясь на прикосновение ушедших пальцев, которые сейчас там, в холодной могиле под землёй…

Такого со мной не было… годами.

3

Я отшатываюсь от зеркала, от собственного отражения, от этой женщины, чьё тело вдруг ожило после долгой спячки. Стыдно. Неприлично. Но дышать всё равно нечем. Воздух в прихожей густой и сладкий, как тогда, в прокуренном кинозале…

Но воспоминания неумолимым вихрем снова уносят меня в тот далёкий день двадцать пять лет назад, когда я наконец-то стала женщиной. Со своим первым парнем, а теперь – покойным мужем…

Ночь. Ужасающее платье с рюшами, которое мама сочла приличным. Нервный смешок Антона, когда он открыл мне дверь в свою однокомнатную хрущёвку. Пахло папиросами и надеждой. Моё тело, двадцать лет, пышное, обильное, боящееся каждой выпуклости, каждого лишнего, как мне тогда казалось, изгиба.

Его руки были нервными. Нет, они не были нежными. Они были жадными, торопливыми, ненасытными. Он смотрел на меня так, будто хотел съесть, и в его взгляде не было тогда ни капли той отстранённости, что появится позже. Ему нравилось, что я в теле.

Я для него была тогда как вкусное сладкое пирожное, выставленное в витрине, о котором он давно мечтал.

Он говорил это, целуя мои растяжки от быстрого набора веса в переходном возрасте, называя их «тигровыми полосками». Его ладони сжимали мои бока, мяли их, будто мягкое тесто, и я стонала не столько от страсти, сколько от изумления — кто-то может хотеть вот это? Это несовершенное тело? Которого я по своей девичьей глупости всегда стеснялась, завидуя своим подругам более модельной внешности?

Антон называл мои груди «богатством», сжимал их, пока я не вскрикивала, закусывая губу, от незнакомого до этого наслаждения. Секретного желания. Боль смешивалась с диким, неприличным удовольствием. «Ты вся такая… сочная», — шептал он мне в ухо, и это слово, глупое, неправильное, заставляло всё моё нутро ныть и постанывать от ожидания.

Антон не был тогда искусным любовником, но мы учились с ним вместе. И это наша с ним учеба была пьянящей, мучительной и прекрасной. Он срывал с меня одежду не как джентльмен, а как голодный зверь, и мне это нравилось. Нравилось чувствовать себя желанной, единственной, его личным открытием.

Тот самый первый раз. Я лежу на его потертом диване, а он стоит на коленях между моих дрожащих, разведенных бедер. Воздух пахнет его кожей, дешевым пивом и нашим общим возбуждением, густым и тягучим. Он смотрит на мою киску с таким благоговением, с таким неистовым голодом, что у меня перехватывает дыхание.

— Сиди смирно, — приказывает он хрипло, и его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня на месте.

Его язык. О Боже, его язык. Горячий, влажный, невероятно точный. Он не просто лижет меня. Он изучает, вкушает, он сходит с ума от меня. Сначала широкие, размашистые движения, заставляющие всё моё тело содрогаться мелкой дрожью. Потом кончик, упругий и цепкий, находит тот самый бугорок, что сводил меня с ума в кинозале, и принимается за него с яростной нежностью.

Я вскрикиваю, запрокидывая голову, и мои пальцы впиваются в потёртую обивку дивана. Антон не останавливается. Его язык кружит, давит, ласкает, заставляет тот самый бугорок пульсировать и разгораться нестерпимым огнём. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный и сладкий комок ожидания.

А потом он опускается ниже. Глубже. Его язык, грубый и шершавый, проникает в меня, в самую глубь, и я чувствую, как вся моя влага, вся моя суть отдаётся ему на растерзание. Он пьёт меня, глубоко и жадно, и звук, который он при этом издает, — низкий, удовлетворённый стон, — сводит меня с ума окончательно. Я сжимаю его волосы, не в силах вынести это медленное, сладострастное уничтожение.

— Антон… пожалуйста… Я не… — стону я, уже не понимая, о чем прошу — остановиться или продолжить.

Он поднимает на меня потемневшие, почти чёрные глаза. Его подбородок блестит от моего сока.

— Ты не… Что? — его голос — сплошная хриплая ласка. Он снова проводит языком по мне, медленно, от самого низа и до дрожащего бугорка, и я выгибаюсь, крича от переполняющего меня напряжения.

— Я больше не могу! Пожалуйста, войди в меня! — вырывается невольно у меня, это уже не просьба, а мольба, исступлённая и отчаянная.

Он поднимается надо мной, огромный, возбуждённый, мой повелитель. Его член, твёрдый и горячий, упирается в мою просьбу, в мою мольбу. Он смотрит мне в глаза.

— Будет больно, — предупреждает он, и в его голосе нет ни капли жалости, только предвкушение. — Но только сначала. Всего один раз…

Он входит. Резко, безжалостно, словно разрывая меня на части. Белая, ослепляющая боль пронзает меня насквозь. Я кричу, и он зажимает мне рот своей ладонью, поглощая мой стон своим поцелуем. Он не двигается, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой жгучей полноте, которая вытесняет всё вокруг.

Боль понемногу отступает, сменяясь чем-то другим — диким, невозможным, необходимым. Я чувствую каждую его пульсацию внутри себя. Он начинает двигаться. Сначала медленно, осторожно, но с каждым толчком его движения становятся всё увереннее, жёстче, быстрее. Он входит в меня до самого конца, бьётся о какую-то неведомую до сих пор глубину, и в ней рождается новая, незнакомая волна наслаждения.

Я обвиваю его ногами, прижимаю его к себе, позволяя ему трахать меня всё безрассуднее, глубже, болезненнее. Он рычит мне на ухо какие-то дикие, неприличные слова, и они заставляют мою кровь струиться раскалённым свинцом. Я кончаю, внезапно и сокрушительно, мое тело бьётся в конвульсиях, сжимаясь вокруг него, и он с громким стоном изливается в меня, горячий и нескончаемый…

Я открываю глаза. Я одна. Зеркало показывает мне распухшие от слёз и поцелуев губы, растрёпанные волосы, разгорячённую кожу. Я вся горю. Воспоминание было настолько ярким, настолько физическим, что между моих ног до сих пор пульсирует и ноет от призрачной полноты.

4

Воздух в кабинете нотариуса пахнет старой пылью и влажным картоном. Я сижу, выпрямив спину, стараясь дышать ровно.

Нотариус, женщина с лицом, не выражающим ровным счетом ничего, перелистывает бумаги. Ее голос ровный, как линолеум на полу.

— Итак, Алиса Викторовна, как единственная наследница, вы наследуете всё имущество покойного супруга. Квартира, машины, доля в бизнесе...

Она делает паузу, взгляд ее задерживается на мне на долю секунды дольше, чем нужно.

— И все его долговые обязательства.

Мир резко обрушивается на меня, сжимаясь до размеров супердорогого гроба, в котором лежал Антон. Я не пожалела денег на похороны, я была честна со своим мужем до самого конца.

— Долги? — я чувствую, как мой голос переходит на визг, но я не могу с этим справиться. — Какие долги?

— По имеющимся у меня данным, общая сумма обязательств перед различными кредиторами составляет... Тридцать миллионов, — цифры ударяют по вискам, звон стоит в ушах.

Миллионы. Не просто долги, а целое состояние. Состояние долга.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, ладони леденеют.

— Это... ошибка. Мой муж не мог наделать таких долгов. Он был очень хорошим бизнесменом.

Я уже судорожно начинаю подсчитывать в уме, сколько я выручу за продажу нашего дома, машины, а мне ведь надо ещё платить за обучение дочки… Девочка не должна страдать из-за всего этого!

Нотариус почти незаметно пожимает плечами.

— Бумаги оформлены должным образом. Подписи верифицированы.

Вдруг дверь в кабинет открывается без стука. Я оборачиваюсь, и по спине пробегает ледяной жар. В проеме — они. Те двое. С похорон. Тот, что представился Аликом, в идеально сидящем темном пальто, его спутник, Булат, — в кожаном пиджаке, под которым угадывается мощь. Они входят так, будто это их кабинет. Воздух становится гуще, тяжелее.

— Алиса Викторовна, — голос Алика бархатный, но в нем слышится сталь. — Мы как раз и есть те самые кредиторы. Значительная часть суммы — за нами.

Булат молча оценивает меня взглядом. Взгляд тяжелый, физически ощутимый. Я чувствую его на своей коже, под одеждой.

— Вы... — я пытаюсь встать, но ноги не слушаются. — Я все верну. Каждую копейку. У меня есть бизнес...

Бизнес моего покойного мужа. Я приведу его в порядок, я справлюсь!

Алик изящным движением руки останавливает меня.

— Бизнес? — он усмехается, и в его глазах вспыхивает какой-то странный огонек. — Милая моя, вы хотя бы представляете, какой бизнес вам достался?

Ощущение ловушки, нараставшее с похорон, сжимается теперь в тугой, невыносимый комок в горле. Но гордость — последнее, что у меня осталось. Я поднимаюсь.

— Я разберусь. И с вами рассчитаюсь. Вы получите свои деньги, можете не сомневаться.

— О, мы в этом не сомневаемся, — Булат произносит свои первые слова. Его голос низкий, хриплый, он врезается в тело как вибрация. — Деньги... это только начало разговора.

Они выходят, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и невысказанной угрозы. Нет, не угрозы. Обещания.

Салон «Эгида» находится в престижном бизнес-центре. Вывеска дорогая, сдержанная. Я никогда здесь не была. Антон говорил, что не хочет смешивать бизнес и семью. Теперь я понимаю, почему.

Хотя теперь я жалею, что не интересовалась нашим семейным бизнесом. Когда муж был жив, возможно, тогда бы мне не пришлось расплачиваться по непонятным догам. Чем он вообще думал, оставляя меня одну?!

Внутри пахнет сандалом и дорогими маслами. Интерьер в стиле минимализма, все очень дорого и бездушно. Меня встречает администратор, девушка с кукольным лицом и пустым взглядом. Узнав, кто я, она замирает в почтительном ужасе.

— Ой, Алиса Викторовна. Примите наши соболезнования… Такая утрата… — она хлопает своими наращёнными ресницами, и я понимаю, ка кони все сейчас трясутся.

Боятся потерять работу.

— Проведите мне экскурсию, — говорю я уверенным голосом новой начальницы. — Покажите все. Все кабинеты.

Девушка послушно ведёт меня вглубь салона. Тишина здесь какая-то неестественная, приглушенная дорогими панелями нашего элитного массажного салона. У нас их целая сетка по городу. Даже по стране…

Антон так гордился ей… Мы проходим мимо дверей. Из-за одной доносится тихий стон. Какой-то очень странный… Такие люди не издают во время массажа… Мне нужно проверить, что там делает с нашими клиентами массажист!

Я замираю. Администратор пытается увести меня, но я уже поворачиваю ручку.

Дверь оказывается не заперта. Она приоткрывается, и я заглядываю внутрь.

Это не массажный кабинет. Это будуар. Приглушенный свет, огромная кушетка, покрытая черным шелком. На ней — тело женщины. Она на четвереньках, ее спина выгнута, она абсолютно обнажена. Перед ней, тоже голый, стоит мужчина. Его тело мускулистое, загорелое. Он крепко держит её за волосы на голове, буквально намотав их на кулак.

Но я вижу не это. Я вижу ее голову, склонившуюся у него между ног. Губами. Она совершает медленные, глубокие движения, ее щеки втягиваются. Раздается чавкающий, влажный звук. Мужчина издает низкий стон, его пальцы ещё сильнее захватывают её волосы.

— Да вот так, глотай, сучка, — его хриплый шепот режет тишину. — Глубже. До самого горла.

Женщина мычит в ответ, ее тело вздрагивает. Она не сопротивляется. Она работает. Это отлаженный, жестокий механизм. Я вижу, как ее горло сглатывает, вижу слезы на ее ресницах от напряжения. Воздух пропитан запахом пота, дорогого лубриканта и чего-то другого, животного, сладковатого.

Вот мужчина вскидывает голову, и его взгляд упирается в меня. И довольная хищная улыбка растекается по его лицу…

Я резко отскакиваю назад, захлопываю дверь. Меня трясет. Не от отвращения. От шока. От осознания. Это не салон. Это рынок. Бордель. Здесь продают и покупают женщин. И все эти годы я жила на деньги, заработанные вот этим.

Я бегу по коридору, почти спотыкаюсь. Мне нужен воздух. Срочно подышать.