Сладость на губах.

1 Глава.

Телефон звенел где-то вдалеке, навязчивый и требовательный. Анна слышала его сквозь пелену усталости, но руки не слушались. Она только что закончила отчёт за третий квартал, монитор ломился от цифр, а кофе уже давно остыл в кружке на краю стола. Рядом лежала недоеденная булка — успела лишь два куска откусить.

— Алло? — голос прозвучал глуше, чем она хотела, с хрипотцой от пересушенного горла.

— Анна Сергеевна Власова? — незнакомый женский голос, срочность в каждом слове. — Это городская больница №4. Ваша мать попала в ДТП.

Кружка с кофе выскользнула из рук и разбилась об пол, тёмные брызги залили ботинки, но Анна не заметила.

— Что? Что с ней? — сердце пропустило удар, потом другое.

— Машина сбила её на «зебре». Водитель скрылся. Врачи сделали всё возможное, но… Она жива, Анна Сергеевна. Но травмы серьёзные. Сломан позвоночник, множественные переломы рёбер, открытый перелом ноги. Нам нужна ваша подпись для срочной операции.

— Я… я сейчас. Пятнадцать минут.

Анна бросила трубку, схватила сумку, не проверяя, что внутри. Руки дрожали так, что не могли застегнуть пуговицу пальто. Три попытки — и только на четвёртой вышло.

***

Такси воняло дешевым освежителем воздуха, водитель был лысым мужчиной лет пятидесяти, который всё время пытался заговорить. Анна не слышала его. Два часа в такси, которые показались вечностью. Два часа, за которые Анна успела пережить тысячу смертей. Она молила Бога, в которого не верила. Она обещала всё, что могла, лишь бы мать осталась жива.

Палата реанимации пахла лекарствами, йодом и стерильностью. Белые стены, белые потолки, белые халаты. Мать лежала подключённой к аппаратам, лицо бледное, почти прозрачное, вокруг — паутина трубок и проводов.

— Доктор… — Анна подбежала к врачу в белом халате, голос сорвался. — Как она? Выживет ли?

Врач, мужчина лет сорока с усталым лицом, тяжело вздохнул, посмотрел на неё с сочувствием, которое было хуже равнодушия.

— Операция прошла успешно. Мы вытащили её. Но… не всё так просто. Ей нужен длительный курс реабилитации. Восстановление костной ткани, возможно, пересадка кожи. И лучшая клиника, которая это делает — в Германии. Они специализируются на таких случаях.

Анна прижала руку ко рту, дыхание перехватило.

— Сколько… сколько это стоит?

Врач назвал цифру.

Мир поплыл перед глазами, под ногами уплыл пол.

Пять миллионов рублей.

Анна схватилась за край койки, чтобы не упасть. Пять миллионов. Где их взять? Она зарабатывала семьдесят тысяч в месяц, из которых половина уходила на коммуналку и еду. Сбережений — двести тысяч, накопленных на чёрный день. Но чёрный день наступил, и денег не хватало.

— Я… я не могу… — её голос сорвался на всхлип, слёзы текли сами по себе. — У меня нет таких денег.

— Можно найти спонсоров, — врач помедлил, доставая блокнот. — Или есть программы поддержки. Но времени мало. Если не начать реабилитацию в ближайшие две недели… мать может остаться инвалидом навсегда. Парализованной. Прикованной к кровати до конца дней.

Парализованной. Мать, которая всегда была такой активной, такой сильной… которая бегала по утрам, работала в огороде, возилась с учениками…

— Нет, — прошептала Анна. — Нет-нет-нет…

Она вышла из палаты, прислонилась к стене и сползла вниз, пряча лицо в руках. Люди проходили мимо, смотрели с сочувствием, но она не замечала.

***

Анна вернулась домой под утро, когда над городом уже занимался рассвет. Квартира была пустой, тихой, без материнского голоса, который всегда приветствовал её: «Аннушка, ты как там на работе? Устала, девочка?»

Она села на диван и просто смотрела в стену, ничего не видя. Пять миллионов. Где их взять? Кредит? Банк не одобрит такую сумму под обычный бухгалтерский оклад. Продать квартиру? Двушка в спальном районе стоила максимум три миллиона. И даже если продать — мать никогда бы не простила. Это была её квартира, её кровная, оставшаяся от отца.

Анна открыла ноутбук и начала искать. «Кредит под залог», «Деньги срочно», «Помощь в лечении».

Ничего.

Банки предлагали до ста тысяч. Микрозаймы — до двадцати, но с бешеными процентами. Благотворительные фонды требовали месяцы ожидания, а у неё были две недели.

Две недели.

Анна вспомнила, как мать учила её быть сильной. «Аннушка, что бы ни случилось — ты справишься. Ты у меня умница, сильная. Не сдавайся никогда».

Сильная. Анна хмыкнула сквозь слёзы, вытирая ладонью мокрое лицо. Какая она сильная? Она не может даже найти деньги для спасения собственной матери. Она провалилась. Мать останется инвалидом, и это будет её вина.

Её внимание привлёк всплывший окно рекламы. «Срочно нужны деньги? Элитный клуб «Обет» приглашает на закрытый аукцион. Конфиденциальность гарантирована. До 15 миллионов рублей за один контракт».

Анна уже закрывала вкладку, но пальцы замерли над клавиатурой. «Аукцион». Что это за аукцион? Пятнадцать миллионов… это больше, чем нужно. Даже за вычетом комиссии, хватило бы на лечение и ещё осталось.

Она кликнула.

Сайт загрузился. Чёрный фон, золотые буквы, минималистичный дизайн. Впечатляло, но не больше. На первый взгляд — обычный элитный клуб для богатых.

«Клуб «Обет» — закрытое сообщество для избранных. Мы проводим аукционы, где гости могут приобрести… особый товар».

Особый товар? Анна нахмурилась. Что это значит?

Она прокрутила ниже. И замерла.

На экране появились фотографии. Женщины в красивых платьях, улыбающиеся, загадочные. Под каждой фото — надпись: «Лист ожидания» или «Продана». И короткие биографии: «25 лет, образование высшее, владеет английским».

Но главное — внизу каждой подписи было имя хозяина. Или хозяев.

Анна вгляделась в одно фото. Женщина, двадцати примерно лет, с длинными русыми волосами и зелёными глазами. Подпись гласила: «Владельцы: Александр Петрович Волков и Михаил Сергеевич Львов. Контракт на один год».

2 Глава.

Кирилл стоял у огромного окна кабинета, глядя на вечерний Петербург. Небо было свинцовым, дождь хлестал по стеклу, размывая огни улиц в мутные пятна. Он не видел этой красоты. Видел только своё отражение — бледное лицо с тёмными кругами под глазами, волосы, собранные в беспорядочный хвост, рубашку, помятую после целого дня в офисе.

Рак.

Третья стадия. Метастазы.

Врач сказал прямо, глядя в глаза, как человек, который привык сообщать людям плохие новости: «Шесть месяцев агрессивной химиотерапии. Потом операция, если опухоль уменьшится. Потом реабилитация. Шансов — пятьдесят на пятьдесят. Может меньше».

Меньше.

Мама. Единственный человек, который всегда был на его стороне. Который поднимал его после аварии, который не бросил, когда Кирилл был на дне, который верил, когда Кирилл сам в себя не верил.

Дверь открылась. Кирилл не оборачивался, но знал, кто входит. Тяжёлые шаги, дорогой парфюм — сандал и древесина, лёгкий скрип кожи. Дмитрий.

— Как мама? — голос брата — низкий, спокойный, но с оттенком напряжённости, который Кирилл чувствовал кожей.

— То же, — Кирилл отвернулся от окна, повернулся к брату. — Врачи говорят, нужно начинать химию на следующей неделе. Стоимость…

Дмитрий подошёл к столу, положил ладони на поверхность стола из карарского мрамора. Белоснежная рубашка, идеально сидящий костюм от Brioni, серьга в одном ухе, часы Patek Philippe на запястье — всё, как всегда. Идеально. Контролируемо. Как и сам Дмитрий — тридцать семь лет, сто девяносто два сантиметра роста, плечи широкие, тело мощное, атлетичное. Серо-голубые глаза, которые всегда знали, что делать.

— Сколько?

Кирилл назвал сумму.

Дмитрий даже не моргнул.

— У меня есть.

— Нет, — Кирилл подошёл ближе, чувствуя, как внутри закипает обида. Смешанное с благодарностью, которое он ненавидел. — Это не всё. Нужно ещё на реабилитацию. На операцию. На послеоперационный уход. На лекарства. Итог — около десяти миллионов.

Десять миллионов.

Дмитрий помолчал, глядя куда-то поверх плеча Кирилла. Потом выдохнул, и плечи опустились на миллиметр.

— У меня восемь свободных. Остальное возьму из кредитной линии.

— Нет, — Кирилл подошёл ближе, положил руку на плечо брата, чувствуя напряжение в мышцах. — Дима, я не могу. Ты уже сделал так много для нас. Для меня. Для мамы. Ты оплатил мою учёбу, реабилитацию после аварии, психологов, которые стоили как крыло самолёта. Я не могу позволить тебе…

— Это не твоё решение, — Дмитрий прервал его, голос стал жёстче, как сталь. — Я старший брат. Я обеспечивал нас с тех пор, как отец ушёл, когда мне было шестнадцать, а тебе три. Я не остановлюсь сейчас.

Кирилл отступил, чувствуя, как внутри закипает обида. Он зависел от Дмитрия всю жизнь. После аварии, когда Дмитрий платил за лучшие операции, за реабилитацию в Швейцарии, за психологов, которые помогли справиться с посттравматическим стрессом. Когда Кирилл не мог ходить два месяца, Дмитрий носил его на руках — ста килограммов мышц и костей, которые Кирилл чувствовал каждым сантиметром своей кожи.

Тринадцать лет разницы. Тринадцать лет, когда Дмитрий был для него отцом, матерью, братом, всем. И Кирилл ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя должником. Ненавидел, что не может отблагодарить. Ненавидел, что даже теперь, когда ему двадцать четыре, он всё ещё зависит от брата.

— Есть другой способ, — сказал Дмитрий неожиданно.

Кирилл поднял глаза, не веря услышанному.

— Какой?

Дмитрий подошёл к окну, встал рядом с Кириллом. Оба смотрели на город, но видели разное. Дмитрий видел возможности, решения, выходы. Кирилл видел только тупик.

— Аукцион, — сказал Дмитрий спокойно, как будто говорил о погоде. — Клуб «Обет».

Кирилл замер, сердце пропустило удар.

— Какой… какой аукцион?

— Ты знаешь, о каком я говору, — Дмитрий повернулся, посмотрел на брата. Серо-голубые глаза были холодными, как лёд, но в глубине — что-то ещё. Боль? Или страх? Или то, чего Кирилл никогда не видел в глазах брата — одиночество?

— Дима, — голос Кирилла стал ниже, опаснее. — Ты что предлагаешь?

— Мы купим общую девочку, — сказал Дмитрий просто. — Так мы оба не будем одни.

Кирилл почувствовал, как воздух покинул лёгкие, голова закружилась.

— Общую? — он не верил своим ушам. — Ты предлагаешь… нам обоим… одну женщину?

— Да.

— Дима, ты с ума сошёл, — Кирилл прошёл по кабинету, нервно теребя пальцами, сердце колотилось где-то в горле. — Это безумие. Это не… это не нормально. Это инцест, по сути. Два брата с одной женщиной? Что ты…

— Это не инцест, если мы не прикасаемся друг к другу, — Дмитрий прервал его, голос стал тише, но жёстче. — И это не безумие. Это реалистично. Ты был один три года, Кирилл. Три года, с тех пор как та предала тебя. Ты не встречался с кем-то. Ты не спал с кем-то. Ты один. И я…

Он замолчал, и Кирилл остановился, посмотрел на брата по-новому.

— И ты?

— Я тоже один, — признался Дмитрий, и в голосе была боль, которую Кирилл никогда не слышал. — С тех пор, как жена ушла. Семь лет, Кирилл. Семь лет я один.

Кирилл почувствовал, как его собственное сердце сжимается. Он знал, что Дима несчастен. Знает, что брат никогда не восстановился после развода, когда жена ушла, забрав половину состояния и самоуважение Дмитрия. Но он не думал, что Дмитрий настолько… одинок.

— Это не решение, — тихо сказал Кирилл, но голос дрожал. — Купить человека? Это не… это неэтично. Это унизительно.

— Это контракт, — Дмитрий поправил его. — На год. Добровольный. Девушка продаёт себя, получает деньги, мы получаем… партнёршу. Возможность. Способ выплеснуть то, что накипело. Мама получит лечение. Мы получим спутницу. Все выигрывают.

— Это унизительно, — Кирилл покачал головой, но чувствуя, как внутри что-то шевелится. Интерес? Или страх? — Для нас. Для неё. Для всех.

— Это реалистично, — Дмитрий подошёл ближе, положил руки на плечи Кирилла, и Кирилл почувствовал тепло больших ладоней. — Мама умрёт без лечения. У нас нет десяти миллионов. А у клуба «Обет» — есть. Девушки, которые готовы продать год своей жизни, получают от пяти до пятнадцати миллионов.