След на песке Марса

Глава 1

Кира

Ветер пробирает до костей! Так и хочется сказать, как я ненавижу осень! Но... Я её люблю. Пятнадцать лет, как люблю.

Сегодня 25 октября, а осенью уже и не пахнет.

Снег падает огромными пушистыми хлопьями — точно как в тот раз. С тех пор зима ни разу не наступала так рано. Скамейка холодная, набережная пустая, я сижу и мёрзну, и сама не понимаю почему.

Боже, ну кому я вру?

В этот день я пришла туда, где больше всего чувствую его. Магия чисел, погода, наша дата. Я не могу себе объяснить, какого черта, спустя… пятнадцать лет? я помню об этом дне. И почему, думая о нём, я чувствую себя живой? У каждого свой вид зависимости. Нам всем нужны адреналиновые и дофаминовые всплески. Кто-то находит их в экстриме, алкоголе, еде, работе, а я… в давно оставшихся в прошлом отношениях.

— Привет, — вибрации до боли знакомого голоса заставляют перестать дышать. Я даже не оборачиваюсь, убеждая себя, что это всего лишь моя воспалённая фантазия. Этого не может быть.

Он громко вздыхает, обходит скамейку, садится рядом и протягивает мне красивый стаканчик с кофе.

— Фильтр. Горький, как ты любишь.

По телу пробегают мурашки, руки начинают дрожать и совсем не от холода. Я не решаюсь даже посмотреть на него, но стаканчик с кофе беру, на секунду почувствовав тепло до боли знакомых рук.

— Что ты здесь делаешь в такую мерзкую погоду? Пойдём, зайдём внутрь? Холодно.

— Куда? — выдавливаю из себя я и решаюсь посмотреть на него.

Он снова в одной рубашке, хотя на улице снег. Взлохмаченные тёмные волосы ловят на себя самые крупные и красивые снежинки. Он смотрит на меня уставшим взглядом без тени улыбки, а мне так хочется увидеть смеющихся чёртиков в его глазах, тёмных как самый крепкий кофе.

— В кофейню, Кира. Не делай вид, будто не знаешь, что я здесь работаю.

Я знала. Конечно, знала. Но не думала, что он вдруг со мной заговорит. Мы пятнадцать лет делали вид, что незнакомы.

А сейчас я плетусь за ним по хрустящему под ногами снегу в красивую кофейню, веранду которой украшает светящаяся круглый год гирлянда. Я так люблю это место, потому что красиво. Дело не в Марате, конечно же.

— Который час? — спрашиваю я, осмотрев пространство. Никого нет, ни посетителей, ни других бариста.

— Почти восемь. Мы закрываемся через десять минут. Да и в такую погоду желающих прогуляться по набережной минимальное количество, — его губ касается мягкая улыбка. Красивая. И я невольно совершенно глупо улыбаюсь в ответ. Но быстро смутившись, прячу улыбку и отвожу взгляд.

— Ну да. Я тоже пойду сейчас, только согреюсь немного.

— Хочешь кофе? К тому же ты даже не притронулась, он остыл.

— Хочу, — соглашаюсь я, понимая, что просто ищу повод остаться хотя бы ещё на пять минут.

Мы не разговаривали пятнадцать лет. А он знает, какой кофе я пью. Только чёрный. С горчинкой. Горячий. Это вовсе не странно, я часто бываю в этой кофейне, но сколько нелепой глупой надежды пробуждают во мне эти мысли! Какую же немыслимую ошибку я совершила, просто придя сюда.

Марат

Я ни разу с тех самых пор не вспоминал об этой дате, но, увидев Киру сегодня, в памяти до мелочей воссоздался тот день. Сколько лет прошло? Десять? Нет, пятнадцать. Даже погода полностью повторилась.

Она стояла в пустом коридоре колледжа в огромной пушистой шапке и красными от холода щеками и кого-то ждала. Она не пялилась в телефон, не искала, чем бы заняться и с кем поговорить, а просто стояла и ждала. Ей было хорошо и интересно в этот скучный, как мне казалось, момент. Я это понял по глазам, они улыбались, но точно не мне — она меня ещё не увидела. Ей было хорошо с собой. А я глаз не мог оторвать, было в этом что-то магическое. Я влюбился в неё в этот самый момент, с первого взгляда, как в самых глупых романтических фильмах. А она… Она влюбилась намного, намного позже.

Тогда я не решился подойти сразу и с замиранием сердца наблюдал, кого же она ждёт, надеясь, что это не парень.

И когда я увидел её сегодня, я как будто пережил это снова. Как будто мне на мгновение стало семнадцать. Но это лишь фантомы прошлого — здесь и сейчас Кира совсем другая. Потерянная, напуганная. Кто ты, чёрт возьми, и куда дела мою девчонку?

Я наливаю для неё фильтр «Эфиопия». Я почему-то знаю, что она его любит. Кира наблюдает за мной так пристально, а я делаю вид, что не замечаю, чтобы не смущать её. Я вдруг понимаю, что у меня к ней столько вопросов, которые я скорее всего не стану задавать, но… Почему, прожив целую счастливую жизнь, она всё ещё любит меня?

Она всегда была где-то рядом. Я встречал её в кофейнях, торговых центрах и даже просто на улице. Не думаю, что это можно списать на то, что у нас не такой уж и большой город, ведь никого, кроме неё, я случайно не встречаю. Кто из нас двоих так одержимо ищет встречи? Мне казалось, что она, но так ли это?

До сегодняшнего дня мы не разговаривали, здоровались то не всегда. Она не бывает одна, всегда с подругами, клиентами, с мужем. Да и у меня не возникало желания поговорить по душам. Наше время давно прошло, и я принял это. Я даже совсем по ней не скучал. Мне так казалось, пока я не остался с ней наедине.

Кира

Красивый. Дьявольски красивый. Я не могу сказать, что мне всегда нравились мужчины как он, нет. Мне всегда нравился только он.

Марат думает, что тогда в колледже ему пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться моего расположения. Но сейчас я понимаю, что моё подсознание старалось меня уберечь от таких чувств всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Потому что в нашу первую встречу я тоже его узнала. И я не была готова к чувствам такой силы, такого масштаба. В мире существуют вещи разрушительно прекрасные.

Глава 2

1 января

Весь город спит.

Улицы пустые, снег нетронутый, только наши следы тянутся от дома до парка. Мы с Егором и Полиной будто единственные, кто не пьёт и рано ложится даже в новогоднюю ночь. Поля в смешном комбинезоне, розовая, как зефирка, бежит впереди, размахивает руками, ловит ртом снежинки.

— Мам, смотри! Я — снежинка! — кричит она и кружится, пока не падает в сугроб.

Егор подхватывает её, смеётся, отряхивает. Потом лепит снежок, кидает в меня — легко, не больно. Я уворачиваюсь, он кидает следующий, и Поля визжит, бросается в него, они начинают возиться в снегу, и я смотрю на них и улыбаюсь.

Но внутри — что-то ёкает.

2011 год. Такой же снег, такой же парк, но ночь и людей — полно. Кто-то запускает фейерверки, кто-то кричит, кто-то поёт. Мы пьём вино — Марат, его друзья, я. И я смеюсь так, что болит живот.

Он говорит что-то смешное, я не помню что, но помню, как он смотрит на меня, как у него горят глаза, как он хватает меня за руку и валит в сугроб. Я визжу, он наваливается сверху, засыпает снегом, я пытаюсь выбраться, но он держит.

— Отпусти, дурак!

— Не отпущу.

— Замёрзну!

— А я согрею.

Я смеюсь, бью его, он ловит мои руки, прижимает к груди. Снег падает на лица, тает, и я чувствую его дыхание, его тепло, его.

В небе взрываются салюты. Я смотрю вверх, он смотрит на меня.

— Давай загадаем одно желание на двоих?

— Какое? — я ещё не отошла от смеха.

— Давай никогда не взрослеть?

— Дурак.

Я смеюсь. А он серьёзен.

— Я не шучу. Давай останемся здесь. Навсегда.

— Как это?

— Не знаю. Просто — не вырастем. Будем вот так — валяться в снегу, пить вино из горла, смотреть на салюты. И всё.

Я смотрю на него. На его мокрые волосы, на снежинки на ресницах, на эти глаза — чёрные, бесконечные.

— Хорошо, — говорю я. — Не вырастем.

Поля кричит:

— Мам, иди к нам!

Я иду. Сажусь на корточки, поправляю ей шапку. Егор смотрит на меня, улыбается.

— Ты чего задумалась?

— Просто смотрю на вас. Вы такие… счастливые.

— А ты? — спрашивает он.

— Я тоже.

Он кивает, Поля тянет его кататься с горки, он встаёт, идёт за ней. Я смотрю им вслед.

И думаю: мы не выросли, Марат. Мы с тобой навсегда остались там. В сугробе, под салютами, с вином и желанием никогда не взрослеть.

Я выросла. А мы — нет.

И я не знаю, что с этим делать.

— Так, девочки мои, а теперь за кофе и круассанами? — предлагает Егор.

Он не пьёт кофе. И круассаны не ест, но готов хоть каждый день составлять мне в этом компанию. И это безумно мило.

— Любимый, первое января. Сегодня если что и откроется, то к вечеру, — улыбаюсь я. — Езжайте с Полей к родителям, а я до Ани пешком дойду, ещё прогуляюсь и кофе с ней попью.

— Хорошо, — он целует меня, и они с Полей уходят к машине.

Аня открывает дверь в пижаме, лохматой и отекшей. Вид у неё такой, что сразу ясно, что её новогодняя ночь прошла намного веселее, чем моя.

— Ты чего так рано? — бормочет она, пропуская меня в прихожую.

— Уже двенадцать.

— Это рано, — уверенно заявляет Аня и ведёт меня на кухню.

Я ставлю турку на плиту, она садится за стол, утыкается лбом в сложенные руки.

— А ты пить с Егором боишься, чтобы лишнего ему не взболтнуть? — бубнит она в стол.

— Очень смешно. Мы не пьём, чтобы вот так не чувствовать себя утром, — смеюсь я. — Да и зачем? Я после двух бокалов вина сразу засыпаю. Мне не весело.

— Может, тебе с Егором просто не весело? И вино тут ни при чём?

Я замираю с кружкой в руке. Смотрю на неё. Аня поднимает голову, смотрит в ответ — сонная, но внимательная. Она не шутит.

— Может, — говорю я спокойно. Не отвожу взгляд.

— Тебя так и не отпустило с вашей встречи? Он писал тебе?

— Нет.

— Чего боишься?

— Да хрен знает, — я ставлю чашку. — Что он скажет. Что не скажет. Что я увижу его с кем-то. Что он меня не заметит. Что заметит — и я снова провалюсь.

— Ты уже провалилась, Кир. — Аня говорит это спокойно, без драмы. — Ты просто не заметила, когда это случилось. Может, в тот день, когда вы встретились. Может, раньше. Ты думаешь, ты боишься его? Ты боишься, что он не захочет тебя ловить.

— Что?

— Ты же сама сказала. Что заметит — и ты снова провалишься. Ты боишься не боли, Кир. Ты боишься, что он не побежит за тобой. Что не спросит, как ты. Что не напишет. Что ты для него — просто память. А он для тебя — нет.

Я смотрю на неё. Внутри что-то сжимается.

— Ты поэтому не ходишь в кофейню? — продолжает Аня. — Не потому же, что боишься его увидеть. А потому, что боишься увидеть, что он живёт. Не страдает. Что у него есть кто-то. Что он смеётся, работает, пьёт кофе, и тебя там нет.

— Ань…

— Это нормально, — она пожимает плечами. — Это больно. Но это нормально.

Я молчу. Долго.

— Ты думаешь, он меня не ждёт? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Аня смотрит на меня. — А ты?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Или боюсь знать.

— Знаешь, что я поняла, когда мне было больно? — Аня крутит кружку в руках. — Что мы хотим не любви. Мы хотим быть нужными. Чтобы нас ждали. Чтобы наша потеря кого-то ранила. А когда понимаешь, что тебя никто не ждёт — это не конец любви. Это конец надежды. И это страшнее.

— Ты думаешь, я боюсь потерять надежду?

— Я думаю, ты живёшь надеждой. Что он вернётся. Что он напишет. Что снова откроется этот аттракцион с эмоциональными качелями.