Слишком толстая для убийства

Глава 1. “Никакой магии, только майонез”

30 декабря. Бухгалтерия. Конец года. Конец нервов.

Катя Воронова, тридцать семь лет, бухгалтер с талией, на которую уже можно поставить чайник, заполняла последний квартальный отчёт.
За окном снежило, а внутри — та самая офисная агония: принтер орёт, начальница шипит, коллеги уже ушли праздновать, а Катя всё ещё считает чужие премии.

“Я тоже могла бы праздновать… если бы кто-то позвал.”

Она закрыла ноутбук, собрала бумаги и поехала домой.
В маршрутке пахло мандаринами, надеждой и потом. Катя смотрела на парочки, обнимающиеся в свитерах с оленями, и думала, что её единственный мужчина стабильно рядом — это майонез. И он хотя бы не врёт.

Дом. 22:47.

Халат с котиками, тапочки “королева кухни”, кот по кличке Пельменин — пушистый, наглый, трёхцветный философ.

— Пельмяша, я не толстая. Я просто… устойчивая, — сказала Катя, накладывая салат.
Кот посмотрел осуждающе.
— Ну да, и ты у нас не прожорливый, просто склонен к инвестированию в жир.

Телевизор показывал «Иронию судьбы». Катя фыркнула:
— Лукашин, да чтоб ты споткнулся об свою баню.

Она уже почти привыкла к мысли, что Новый год встретит наедине с Пельменином и миской оливье, когда в 23:40 раздался звонок в дверь.

Звонок. Ночь. Случайность или знак?

— Кто там? — насторожилась Катя, держа ложку как оружие.
— Это я... Лёша. Домой пришёл, — отозвался мужской голос.

На пороге стоял мужчина лет тридцати восьми, высокий, в длинном пальто, с чемоданом.
Шапка сбилась, глаза блестят — добрые, но усталые.
Пьяный, но не хам.
Один из тех, кто умеет улыбаться так, будто внутри всё равно немного больно.

— Простите, вы кто?
— А вы кто? — спросил он искренне. — Это не моя квартира?
— Нет.
— Чёрт...

Он потер лоб, присел прямо на коврик, потом вдруг лег.
— Только пять минут, ладно? Я... устал.

Катя застыла с ложкой и миской оливье.
Кот подошёл, обнюхал его и… муркнул.
— Пельмяша, ты что, дурак? — шепнула Катя. — Он живой!
Кот фыркнул, будто сказал: “Именно поэтому интереснее”.

Она посмотрела на незваного гостя — а тот уже спал, дышал ровно, как человек, которому впервые за долгое время спокойно.
Катя вздохнула.
— Ладно, — пробормотала она. — Если убьёшь, хоть в тепле.

Укрыла пледом.
Впервые за долгое время почувствовала себя не одинокой, а нужной. Хоть на одну ночь.

“Может, в жизни тоже бывают иронии судьбы. Только с запахом майонеза.”

Глава 2. "Ты точно не маньяк?"

Утро. Кофе. Мужик на кухне.

Катя проснулась от запаха кофе.
Мозг ещё спал, тело — нет.
Она поплелась на кухню и… застыла.

На её табурете сидел вчерашний ночной гость — в мято-серой футболке, с растрёпанными волосами и той самой опасной улыбкой “извините, я случайно”.
Кофе бурлил в турке, а кот Пельмяшин мурчал у него на коленях, будто старый приятель.

Предатель. Ты же обычно людей кусаешь.

— Доброе утро, — сказал он. Голос — низкий, тёплый, как плед.
— Утро? Это кошмар с ароматом арабики.
— Я Лёша, инженер. Приехал к другу. Перепутал адрес.
— Да вы что! А я думала, решили у меня поселиться.

Он улыбнулся шире.
Катя заметила ямочку на щеке — маленькую, но с поражающей способностью вызывать нервный тик.
Рост — под метр восемьдесят, плечи широкие, джинсы сидят так, как будто их проектировали специально “для спокойствия дам”.
И глаза — те самые, в которых легко утонуть, если не держаться за иронию.

Она мысленно велела себе не тонуть.

— Спасибо, что не выгнали, — сказал он, — кофе сварил в знак благодарности.
— Прекрасно. Хоть кто-то тянется ко мне не из жалости.
— Кот тоже тянется, — заметил Лёша, почесав Пельмяшина.
— Кот на запах реагирует. Вы не маньяк, случайно?
— Вряд ли. Маньяки обычно кофе не варят.

Катя фыркнула.
Он допил кофе, поставил чашку в раковину — и ушёл, оставив после себя аромат и странное ощущение присутствия.

Вечер. Подъезд. Соседка.

Катя возвращалась из магазина. В руках — авоська с гречкой и мандаринами, в душе — философское спокойствие.
Именно в этот момент судьба снова решила подбросить ей мужчину.

У лифта стоял Лёша. С чемоданом. Трезвый, немного помятый, но всё с той же обезоруживающей улыбкой.

— О, снова вы, — сказала Катя.
— А я теперь живу у Вероники, — кивнул он вверх.

Соседка Вероника — женщина из рекламы шампуня: стройная, блондинка, уверенная, будто весь подъезд — её сцена.
Рядом с ней Катя чувствовала себя плюшевой пандой из “Икеи”: мило, но не секс-символ.

— Ну, отлично, — усмехнулась она. — Хоть кто-то живёт интересно.
Лёша неловко пожал плечами.
— Не думайте ничего...
— Не думаю. Просто… удачи вам обоим.

Она поднялась к себе, включила чайник.
Пельмяшин прыгнул на стол и укоризненно замурчал.
— Не смотри так. Да, он красивый. И да, я нет. Всё, живём дальше.

Поздний вечер. Крики сверху.

В 22:15 из квартиры Вероники донёсся крик.
Женский. Громкий. С той интонацией, от которой по спине бегут мурашки.
Потом — глухой удар. И тишина.

Катя застыла с кружкой в руке.
Пельмяшин выгнул спину, шерсть дыбом.
Сердце колотилось в груди, как в пластиковом контейнере.

Может, показалось?

Минуту — ни звука.
Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые.
Катя подкралась к глазку.
Никого. Только на коврике у двери Вероники — чёрная кожаная перчатка. Женская. В пятнах чего-то тёмного.

Она медленно закрыла дверь и прислонилась к стене.
Пельмяшин зашипел.
— Всё хорошо, — прошептала она. — Всё хорошо… наверное.

Тишина звенела.
И вдруг — стук. Тот самый, от которого перехватывает дыхание.
В её дверь.

Глава 3. “Идеальный мужчина существует, но у него ключи от твоей соседки”

Иногда жизнь приносит тебе кофе.
Иногда — труп.
И всё это, разумеется, под Новый год.

Стук в дверь был не просто громкий — он был настойчивый, будто кто-то пытался вломиться не в квартиру, а прямо в её реальность.
Катя вздрогнула, пролила чай, и Пельмяшин, шипя, как маленький дракон, метнулся под диван.

— Кто там? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это я, — донёсся знакомый баритон. — Лёша.

Катя выдохнула, но сердце не торопилось возвращаться на место.
Открыла осторожно — цепочка, щёлк, узкая щель.
На пороге стоял Лёша. Без пальто, с телефоном в руке, бледный и растерянный.

— Ты… слышала? — спросил он, понижая голос.
— Что?
— Сверху. Крик.
— Я думала, телевизор.
— Нет. — Он покачал головой. — Я стучал к Веронике — не открывает. И свет не горит.

Катя сжала дверную ручку.
Прекрасно. Вот она, новогодняя сказка. Принц и труп — всё включено.

— Может, она просто ушла? — попыталась пошутить.
— В халате и тапках? — Лёша кивнул на лестничную площадку. Там валялась женская перчатка. Та самая.
Теперь она выглядела ещё темнее. И… липкой.

Пельмяшин настороженно посмотрел в сторону двери и зарычал.
Катя вздрогнула.

Минут через десять они уже стояли у квартиры Вероники.
Катя не понимала, как её угораздило — она ведь просто хотела тихий вечер и салат.
Теперь — в тапках, с котом под мышкой (ну а вдруг пригодится, пушистая поддержка),
и с мужчиной, у которого, внезапно, ключи от соседской квартиры.

— Откуда у тебя… — начала она.
— Она сама дала, — перебил Лёша. — На случай курьера.

Щёлкнул замок.

Запах ударил сразу.
Тяжёлый, густой, с какой-то сладковатой ноткой, будто квартира задышала мёртвым воздухом.

— Лёша… мне это не нравится, — прошептала Катя.
— Мне тоже, — отозвался он, делая шаг внутрь.

Квартира выглядела идеально — поначалу.
Белые стены, свежие цветы, свечи на столике.
Но чем дальше они заходили, тем больше деталей царапали взгляд:
брошенный халат, перевёрнутый бокал, след каблука на стене.
И всё это — в гробовой тишине.

Пельмяшин зашипел. Катя ощутила, как у неё холодеют руки.

— Не иди дальше, — прошептала она.
Лёша не послушал.

Он толкнул дверь в спальню — и застыл.

Катя выглянула из-за его плеча.
На полу — женщина.
Блондинка. В халате.
Лицо — бледное, будто из фарфора, глаза полуприкрыты.

Катя отступила.
— Господи… — выдохнула она. — Это она?

Лёша молчал. Только дышал.
А потом, почти шёпотом:
— Я к ней вчера заходил. Мы разговаривали. Я… ничего не сделал.

Катя посмотрела на него.
Бледное лицо, дрожащие руки.
Не может быть. Не он. Слишком живой.
Слишком… нормальный.

Пельмяшин, как будто подтверждая мысль, выразительно фыркнул.
Мол, этот хотя бы кормит, а не убивает.

— Надо в полицию, — сказала Катя.
— Подожди, — остановил он. — Не трогай ничего.
— Думаешь, я собралась делать фотосессию?!
— Я просто… — он сжал кулаки. — Если её убили, а я здесь живу — меня первым и посадят.

Он был прав.
И страшнее всего было то, что Катя понимала это слишком хорошо.

Она посмотрела на дверь.
На окно.
На тело.
И поняла: её жизнь официально пошла под откос.

— Что теперь? — спросила она.
— Надо подумать.
— Думаешь? Может, просто убежим и сделаем вид, что не знакомы?
— А ты сможешь не думать об этом?
— Нет.
— Вот и я — нет.

Они молчали.
Потом экран телефона на столе мигнул.
Сообщение. Катя наклонилась.

“Ты знаешь слишком много. Не высовывайся.”

Катя побледнела.
Лёша прочитал.
Посмотрел на неё.
И в его взгляде было то, от чего холодеют пальцы —
страх, ирония и что-то ещё… почти нежность.

— Катя, — сказал он тихо. — Если я скажу, что не убивал… ты поверишь?

Она посмотрела на него.
На мужчину, который вчера перепутал адрес,
сегодня сварил кофе,
а теперь стоит рядом с мёртвой женщиной.

— Пока не знаю, — ответила она честно.

Пельмяшин тихо мяукнул, будто поставил точку.

Иногда судьба подбрасывает тебе кофе.
Иногда — кошмары.
Главное — не перепутать, где сахар, а где яд.

Глава 4. “Мёртвые не рассказывают про диету”

Когда тебе страшно — шути.
Если перестанешь — значит, уже поздно.

Катя сидела на полу в коридоре, обняв колени.
Мир плыл, как будто её засунули в центрифугу и включили «отжим на максималках».
Пахло пылью, свечами и чем-то… чужим.

В соседской квартире, буквально в трёх метрах, лежало тело.
Настоящее.
Женщина в красной кофте, лицо мертвенно-белое, глаза приоткрыты.
Маникюр — безупречный.
Катя всё ждала, что ресницы дрогнут, что она моргнёт, скажет «шутка».
Не моргнула. Не сказала.

Пельмяшин сидел рядом, хвост трубой, шерсть дыбом.
Даже кот выглядел так, будто хочет в отпуск.
Причём без возврата.

— Катя, дыши, — сказал Лёша.
Голос дрожал. Он стоял у двери, всё такой же бледный, но собранный.
Видно, тот тип мужчин, у которых даже апокалипсис вызывает потребность сварить кофе и всё разложить по полочкам.

— Надо вызвать полицию.

Катя подняла голову.
— Ага, и сказать что? «Здравствуйте, я нашла труп, а рядом со мной мужик, которого вчера пустила переночевать»?
— Ну… да?
— Ты издеваешься?!

Она прижала ладони к лицу.
Мозг лихорадочно метался между «сделать что-то» и «притвориться обморочной».
Слёзы не шли. Только нервный смешок.
— Прекрасно. Новый год. Оливье, мандарины и труп. Моя жизнь — спецвыпуск “Следствие вели: женская версия”.

Пока она боролась с желанием отключиться, Лёша отошёл к телу.
Наклонился осторожно, будто боялся, что оно… ответит.
Катя задержала дыхание.

— У неё кровь на виске, — тихо сказал он. — Но уже сухая.
— Спасибо, доктор Ватсон. Мне теперь значительно спокойнее, — буркнула она.

Он выпрямился, посмотрел на свои руки.
— Если нас кто-то подставил — нельзя оставлять отпечатки.
— Ты хочешь сказать, что мы должны… убрать тело?

— Нет! — он вздрогнул. — Хотя бы накрыть.
Он сорвал с дивана плед — кремовый, пушистый, слишком уютный для такого момента — и аккуратно накрыл женщину.

Катя наблюдала, чувствуя, как у неё подрагивают пальцы.
Он делает это спокойно. Слишком спокойно.
А вдруг…
Вдруг это он?

— Откуда ты вообще взялся? — сорвалось у неё.
— Я же говорил — к другу приехал.
— Ага, а живёшь у Вероники, которая теперь...
— Катя, перестань, — резко. Потом мягче: — Пожалуйста. Я не убивал её.

Он посмотрел прямо в глаза.
Тихо, без пафоса, без защиты.
И Катя вдруг — к своему ужасу — почти поверила.
Почти.

Пельмяшин мяукнул, с тем самым интонационным «ага, верь-верь, потом не жалуйся».
Катя фыркнула сквозь слёзы. Даже кот в этой драме был реалистичнее её.

Через десять минут они сидели у неё на кухне.
Катя закуталась в халат с кроликами, как в броню.
Руки дрожали, но не от холода — от переизбытка реальности.
На столе две чашки воды. У одной стоял Лёша, у другой — она, почти не глядя.

— Слушай, — начал он, глядя в окно, — если Вероника умерла раньше, чем я пришёл… значит, кто-то был у неё.
— Спасибо, Шерлок. Может, это кто-то из дома?
— Или тот, кто хотел подставить меня. — Он замолчал. — Или нас.

Слово нас прозвучало слишком близко.
Так, будто их уже записали в одну строку.
Катя и Лёша. Подозреваемые. Или свидетели. Или... что-то ещё.

Катя нервно рассмеялась.
— Знаешь, я не уверена, что хочу быть в этой паре.
— Увы, билет без возврата, — отозвался он и впервые улыбнулся.
Слабо, устало, но как-то по-настоящему.
От этого внутри всё поехало.

Пельмяшин, сидящий на подоконнике, шумно зевнул.
Типа: “Вы оба идиоты, но хотя бы кофе сварите”.

— Что будем делать? — спросила Катя.
— Не паниковать.
— Поздно.
— Тогда подумать.
— Давай лучше выпьем.

Он налил кофе — его, тот самый, ароматный, с лёгкой горечью.
Катя обхватила кружку, словно спасательный круг.
Запах возвращал к жизни. К нормальности, которой больше не было.

— Смотри, — сказал Лёша, ставя кружку, — кто вообще знал, что я у Вероники?
— Она, очевидно.
— Ещё соседка с третьего, кажется, видела. И, может, консьержка.
— Консьержка знает всех. Особенно тех, кто приносит пиццу, — хмыкнула Катя. — А пицца — это вообще начало всех трагедий.

Он усмехнулся.
— И всё же. Кто-то был в квартире. Я не уверен, но дверь была приоткрыта.
— Значит, убийца вернулся?
— Или не уходил.

Эта фраза повисла, как холодная струя воды по спине.
Пельмяшин выгнул спину, будто почувствовал то же.

Они записали на листке «подозреваемых»:

Соседи сверху — вечные скандалисты.

Соседка снизу — знает всё, кроме правды.

Мужчина с букетом — Катя видела его пару дней назад у двери Вероники.

И, конечно, сам Лёша.

Катя нарочно вписала его четвёртым пунктом.
Он заметил.
— Серьёзно?
— Без обид. На всякий случай.
— Ну хоть не первым, — усмехнулся он.

— Знаешь, — сказала Катя, глядя в кружку, — я не умею в это.
— В расследования?
— В доверие.

Он замолчал, потом тихо:
— Я тоже.

И от этого признания в груди защемило.
Словно они оба стояли на краю — и не знали, кто первым оступится.

Пельмяшин спрыгнул со стола, обошёл их по кругу, как кот-психолог, и уселся между ними.
Мурлыкнул. Громко, уверенно.
Мол, всё под контролем, двуногие, только без глупостей.

Катя посмотрела на Лёшу.
Тот ответил взглядом — усталым, но тёплым.
Так смотрят не убийцы.
Так смотрят те, кто устал быть один.

— Ты же понимаешь, — прошептала она, — если ты убийца, я — труп.
— А если нет?
— Тогда я просто дура.
— Выбирай, что тебе больше нравится.

Она чуть улыбнулась.
И впервые за весь день ей захотелось не убегать.

Ночь опустилась тихо.
Снег за окном светился в уличных фонарях.
На кухне — двое, кот и запах кофе.
Всё вроде спокойно.
Почти.

Глава 5 “Пельмяшин утверждает, что любовь — это ошибка системы”

Катя проснулась от запаха кофе.
Он был слишком тёплым, слишком живым, чтобы принадлежать утру после кошмара.
На секунду ей показалось, что всё — просто сон: кровь, крик, страх,
его глаза, где пряталось что-то, чего она не хотела понимать.

Но кофе пах правдой. Горькой, горячей, от которой не убежишь.

На кухне — он.
Лёша.
Босиком, в серой мятой футболке и мягких штанах, как будто никуда не торопится.
Стоит у плиты, варит кофе в турке, тихо постукивает ложкой о край чашки.
И в этом было что-то неправдоподобное — слишком мирное.

Пельмяшин сидел на стуле и наблюдал, словно опытный эксперт по драмам.

— Доброе утро, — сказал Лёша.
— Смотря для кого, — ответила Катя.

Он чуть улыбнулся уголком губ.
— Для нас. Мы хотя бы живы.

Она села напротив.
Он подвинул чашку:
— Без сахара. Ты ведь не любишь сладкий.

Катя скользнула взглядом по нему — усталый, синие тени под глазами,
руки чуть дрожат, но не от нервов, а будто от внутреннего холода.

Она сделала глоток.
Кофе был идеальным.
И это почему-то злило — потому что жизнь должна иметь вкус пепла,
а не вот этой уютной горечи.

— Лёш, — тихо сказала она. — Я всё думаю… про вчерашнее.
— Я тоже, — ответил он спокойно.

Он сел напротив, опёрся на стол.
— Я был женат.

Катя замерла.
— Был?
— Год назад.

Он вздохнул, потер лицо ладонью, как будто смывая невидимую пыль воспоминаний.

— Мы жили в старом доме, — сказал Лёша. — Соседка снизу вечно жаловалась на музыку.
В тот вечер я пришёл поздно. Дверь открыта, в прихожей — запах пороха.

Катя похолодела.
— Пороха?
Он кивнул.
— Она лежала на полу. Рядом пистолет. Её пистолет. Я сразу вызвал полицию.

— Самоубийство?
— Так решили следователи. Но… — он замолчал, глаза метнулись в сторону, как будто туда, где всё ещё лежала та в комнате. — Стреляли левой рукой. А она была правша.

Тишина повисла густая, как кофе без сахара.

— Меня допрашивали три раза, — продолжил он. — Искали мотив.
Говорили, что у нас долги, что я мог… избавиться от проблем.

— А мог? — спросила Катя.

Он поднял на неё взгляд — прямой, уставший.
— Иногда мне кажется, что я и правда виноват. Потому что не ушёл раньше.

Катя слушала и не знала, что страшнее:
то, что он может быть убийцей,
или то, что он, возможно, говорит правду.

“Виноват” не всегда значит “убил”.
Но её сердце всё равно билось слишком быстро.

Пельмяшин подошёл, будто намекая:
“Пора спасать шкуру, хозяйка.”

Лёша встал, подошёл к окну.
— Иногда мне кажется, что кто-то был там. Что это не она.
Но доказать — ничего. Только сосед снизу, который слышал выстрел.
И всё.

Катя молчала.
Кофе остыл, как и слова, которые она не могла сказать.

Он повернулся к ней — усталый, тихий, слишком настоящий.
— Не верь мне, если не хочешь. Просто будь осторожна.

Она кивнула. Не доверяя ни себе, ни ему.

Через полчаса он ушёл — “проверить кое-что”.
А Катя стояла у окна, прижимая к груди Пельмяшина, и чувствовала,
как воздух квартиры стал тяжелее, чем страх.

Она собрала рюкзак.
Не убегала. Просто выехала на временную психотерапию.
С котом. Без мужчины, у которого слишком спокойно дрожат руки,
когда он говорит слово “пистолет.”

На лестнице пахло пылью и чужими тайнами.
Шаги отдавались гулко, как сердце, которое решило бежать первым.

Если сердце решает — не мешай ему.
Может, оно просто хочет выжить.

Глава 6. “Мама решила стать богиней меланхолии и подписалась на все астрологические паблики”

Иногда, чтобы спастись, нужно не бежать — а доехать до мамы.
Даже если мама — человек, у которой даже кошка называет себя по знаку зодиака.

Катя стояла у двери, слушая, как тренькает колокольчик и играет что-то, похожее на тибетские мантры, но подозрительно напоминающее саундтрек из «Твин Пикса».
Дверь открылась.

На пороге — мама. В шёлковом халате, с бокалом вина и видом гуру, познавшей вселенную через три бокала и два развода.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она вместо приветствия. — У тебя Луна в Сатурне и разочарование в мужчинах.

— Это не Луна, мам, это жизнь.
— О, вот оно — отрицание. Типично для Стрельцов.

Катя закатила глаза, но мама уже отступила, приглашая войти.
Квартира пахла ладаном и вареньем из смородины. Смесь — как будто ведьма открыла кондитерскую.

Пельмяшин выглянул из переноски, чихнул и посмотрел на хозяйку с осуждением.
Мол, ты серьёзно? мы сюда насовсем?

— Мам, ты что, куришь ладан?
— Это очищение энергетики. После твоего отца тут аура — как после пожара.

На кухне всё было по-прежнему — обои с лимонами, шторки в цветочек, магнит “верь в себя”, и новый — “ретроградный Меркурий — не повод для истерик”.

— Так что случилось? — спросила мама, разливая чай, как будто наливала правду.
— Сосед умер.
— А ты опять решила спасать мужчину?

Катя замерла.
Мама смотрела прямо, спокойно, без обвинений — просто знала.

— Я не спасаю, — прошептала Катя. — Просто не хочу быть одна.
— Никто не хочет, — сказала мама. — Но иногда одиночество — меньшее зло, чем плохое общество.

Чайник шипел, как будто соглашался.
Пельмяшин запрыгнул на стул и сел между ними, судейски.

— Мам, ты когда-нибудь любила?
— Любила, — спокойно ответила мама, намазывая варенье на хлеб. — И вот с тех пор ем варенье. Оно хотя бы не врёт.

Катя тихо рассмеялась.
— Романтика мертва, да?
— Нет. Просто перевоплотилась в сладкое.

Они сидели молча, слушая, как за окном стучит дождь по подоконнику.
Катя впервые заметила — мама не просто язвила. Она защищалась. Сарказм был её бронёй, а вино — заменителем нежности.

— Мам, — сказала Катя. — А если я всё испортила?
— Тогда починишь.
— А если не смогу?
— Значит, начнёшь заново. Ты ж не телевизор, у тебя пульт в руках.

Катя усмехнулась.
Мама иногда говорила глупости, но между ними попадались бриллианты.

Позже, когда мама пошла в комнату “проверить лунный календарь”, Катя осталась на кухне одна.
Сидела, глядя в окно, где отражались огни соседних домов.
Пельмяшин свернулся клубком рядом, урча в такт её дыханию.

Она вспомнила Лёшу — его спокойный голос, ту фразу про выстрел, его глаза, в которых было слишком много боли и слишком мало лжи.
И поняла, что боится не его.
Боится снова стать тем человеком, что живёт по чужим сценариям. Даже если сценарист — собственная мама.

Мама вернулась, держа в руке телефон.
— Знаешь, что говорят звёзды?
— Что я должна бежать?
— Почти. Что тебе нужно перестать бояться быть неидеальной.

Катя встала.
— Спасибо, мам. Но я, кажется, сама начну писать свой гороскоп.

Мама усмехнулась.
— Только не забудь: ретроградный Меркурий — строитель проблем.

Катя засмеялась.
И вдруг почувствовала, что впервые за долгое время смеётся свободно.
Позже, когда мама уснула, дом стал странно живым — тихим, но дышащим.
Старые обои, скрип половиц, кот, свернувшийся клубком у двери — всё будто говорило: “ты дома”, хоть это слово давно потеряло прежний смысл.

Катя легла под одеяло с мишками. Оно пахло детством и чем-то почти забытым — уверенностью, что завтра всё можно начать заново.
Она закрыла глаза.
И впервые за долгое время — не от страха, а от спокойствия.

Мир не стал проще.
Но теперь в нём было место для неё самой — без роли, без чужих ожиданий, без страха ошибиться.

Тишина рядом не давила.
Она просто была — как пауза между вдохом и выдохом.
И в этой паузе Катя наконец почувствовала:
может, вырасти — это не перестать бояться, а просто остаться рядом с собой, даже когда страшно.

Глава 7. "Трупы не звонят, но уведомления приходят"

Катя вернулась домой под вечер — в воздух, где дождь, кажется, так и не решился стать событием.
Ключ застрял в замке, будто дверь имела мнение и не собиралась впускать обратно ту, что однажды уже сбежала.

В квартире пахло тишиной.
Не той, домашней — с котом и чаем, — а настороженной.
Такой, где слышно, как пыль двигается по подоконнику, будто кто-то всё ещё живёт, но старается не шуметь.

Пельмяшин вошёл первым — важно, как следователь с нюхом и опытом.
Обошёл периметр, обнюхал углы, глянул на хозяйку строго и коротко мяукнул:
“Что-то здесь не так. Подозреваю — люди.”

Катя включила свет. Лампочка мигнула устало, как будто видела слишком много чужих финалов.
На столе — чашка с засохшей каймой кофе.
Она точно мыла её перед уходом.
Точно.

Сердце вздрогнуло. Не страх, а узнавание — это ощущение, когда прошлое возвращается не по приглашению.

Она обошла квартиру: окно, шкаф, кровать.
Не в поисках, а по инерции — теперь Катя знала, что чудовища бывают не под кроватью, а у плиты, в мятой серой футболке, варят кофе и говорят спокойным голосом.

Телефон мигнул.
Одно уведомление.
Наверное, старое.
Нет. Новое.

От: Вероника.
Время: 18:42.
Сообщение: Ты зря ушла. Он знает.

Мир сжался в точку.
Экран светился спокойно, как если бы в нём не было ничего сверхъестественного.
Имя, аватарка — всё совпадает.
Вот только раньше эта женщина была жива.

Катя медленно опустилась на край стула. Руки дрожали не от ужаса, а от отчаянного желания поверить, что у смерти есть сервис поддержки клиентов.
Может, и правда пишут — если осталась недосказанность.

Пельмяшин встал на задние лапы, ткнулся мордой в экран и фыркнул — с выражением вселенской усталости.
“Хозяйка, доверчивость — это не суперсила.”

Катя усмехнулась, но смех вышел короткий, как вздох.
Открыла чат. Последнее сообщение от Вероники — три месяца назад:
Ты правда думаешь, что его можно исправить?
И теперь — Он знает.

Он.
Кто?
Что знает?
И почему именно сейчас?

Пальцы зависли над клавиатурой.
Написать? Позвонить?
Кому — покойнице?

Экран дрогнул.
“Прочитано.”

Воздух стал густым, липким.
Катя подошла к окну.
Двор утопал в сером — как будто мир выцвел.
И только одно пятно цвета: мужчина в мятой серой футболке выходит из соседнего подъезда.

Лёша?
Или просто её страх в человеческом обличье?

Она отпрянула.
Страх оказался живучим — он не умирает, просто меняет маску.

Кофеварка мигнула.
Лампочка горела — та, что она выключала.
Катя нажала кнопку.
Щёлк — тишина.

— Не сходи с ума, — сказала себе. — Это просто электричество. Или память.

Но память — тоже проводка. И она коротит чаще, чем сеть.

На лестнице — шаги. Мужские.
Медленные, уверенные.
Катя замерла, прислушалась.
Шаги остановились у двери.
Звонок. Тихий, деликатный.
Как будто смерть решила соблюдать этикет.

— Кто там? — голос выдал чужую женщину, сдержанную и уставшую.

— Полиция.

Слово “полиция” прозвучало не как угроза, а как диагноз.
Она открыла.

Двое — мужчина и женщина.
Неопасные, но внимательные.
Тот взгляд, от которого хочется оправдаться, даже если ты просто дышишь.

— Екатерина С.? —
— Да.

Мужчина достал удостоверение.
— Старший лейтенант Власов. Проверяем обстоятельства по делу вашего соседа, Алексея Костомарова.

Имя обрушилось, как холодный душ.

— Что с ним?

— Пока не можем сообщить, — спокойно сказала женщина. — Вы общались с ним в последние дни?

Катя кивнула.
Пельмяшин сел рядом, хвостом отбивая внутренний код тревоги.

— Когда вы виделись последний раз? —
— Несколько дней назад.
— Почему уехали?
— Потому что остаться — значило перестать дышать.

Женщина посмотрела так, будто поняла. Или записала.

— После этого — звонки, сообщения?

Катя вспомнила экран. Имя. Вероника.
Пауза зависла, как глоток воздуха перед ложью.

— Нет, — сказала она.

Власов кивнул.
— Если что-то вспомните — вот наши контакты.

Он говорил вежливо, но эта вежливость была как пистолет с предохранителем: пока не выстрелит — не значит, что безопасен.

Когда дверь закрылась, Катя долго стояла, не отпуская ручку.
Будто дверь — это единственное, что ещё держит границы реальности.

Телефон мигнул снова.
Номер без имени.
“Он не тот, за кого себя выдаёт.”

Пельмяшин зевнул демонстративно и глянул на хозяйку так, будто устал от сериалов без перерыва.

“Ну что, Катерина… похоже, это был не финал сезона, а пилот.”

Катя криво улыбнулась.
Потому что, чёрт возьми, он прав.

Глава 8. «Подозрительные шумы. Том II»

Утро началось с дождя, который опять передумал идти.
Серые облака стояли над домом, как недовольные соседи — вроде бы молчат, но всем своим видом дают понять, что ты им не нравишься.

Катя проснулась от шороха за стеной: наверху снова ругались.
Эта семейная пара из квартиры 48 — вечный сериал без титров и развязки.
Если бы кто-то вел учёт по эпизодам, то “где мой паспорт?” и “сам иди к своей маме” уже давно превзошли все рейтинги.

Пельмяшин лежал на подоконнике и наблюдал за утренним театром жизни, не мигая.
— Не вмешивайся, — сказала Катя. — Они и без нас справятся.
Кот зевнул с видом философа, который уже видел слишком много человеческих драм.

Она сделала себе кофе. Не из тех, что он оставил, — из старой пачки, почти пустой.
Аромат вышел горьким, с лёгкой обидой, как напоминание: «ты выбрала выжить — вот и живи».

Чтобы не думать, Катя решила пройтись по дому.
В коридоре — тишина, но такая, где за каждым звуком мерещится шаг.
И всё же она постучала к соседке снизу — той самой, что когда-то «слышала выстрел».

Дверь открылась почти сразу, будто бабушка стояла за ней и ждала именно её.
На ней — старый халат с облупившимися звёздочками и бигуди, которые блестели, как ордена за наблюдательность.

На столе — бинокль, недоеденный мармелад в вазочке и толстая тетрадь с облупившейся обложкой, где коряво выведено: “Подозрительные шумы. Том II”.
Рядом — карандаш, сточенный почти до крошки, и след от чашки, как печать официального расследования.

— Я вас ждала, — сказала соседка торжественно, как будто сейчас вручит Катe ключ от разгадки.
— Правда? — осторожно спросила Катя.
— Конечно. Такие, как вы, всегда возвращаются.

Катя решила не уточнять, что это значит.
Бабушка налила чай — пахнущий липой и чуть старостью.

— Я видела его, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — В тот день. С цветами. И с глазами… как у человека, который уже прощается.

Катя почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.
— Когда именно?
— Перед выстрелом. Он шёл медленно, как будто несёт не цветы, а вину.

Бабушка записала что-то в свою тетрадь.
— Вот, — показала она, — “18:43 — шаги. 18:45 — хлопок. 18:46 — тишина”.
— А вы уверены, что это был он?
— Уверена, — кивнула та. — Я, между прочим, биноклем не первый год пользуюсь. У меня зрение — как у совы.

Катя невольно улыбнулась.
— И что вы думаете об этом всём?
— Думаю, что мужчина, который умеет носить цветы без радости, — всегда опасен.

Катя поблагодарила и ушла, чувствуя на себе взгляд из окна — внимательный, как будто бабушка продолжала дознание мысленно.

Поднимаясь по лестнице, Катя остановилась у своей двери.
Наверху опять кричали.
Фразы — те же, только интонации новые: в каждом “да пошёл ты” теперь слышалось утомление, не злость.
“Всё повторяется”, — подумала она. — “Даже чужие скандалы со временем теряют страсть”.

Дома пахло выдохшимся кофе и тем воздухом, который слишком долго ждал.
Катя открыла окно — серый вечер сливался с таким же небом.
Она почти не удивилась, когда услышала тихий звук у двери.

Не звонок.
Просто — шорох.

Она подошла.
На коврике стоял бумажный пакет.
Без записки. Без подписи.

Внутри — пачка кофе. Та самая марка, которой пользовался Лёша.
Катя прижала губы.
Посмотрела в глазок.

Он стоял там.
Секунду. Может, две.
И ушёл.
Без оглядки. Без звука.

Пельмяшин подошёл, сел рядом, глянул на пакет и тихо фыркнул.
“Ну что, хозяйка, теперь твоя очередь варить.”

Катя прислонилась к двери и вдруг поняла, что не боится.
Не потому что стало безопасно,
а потому что впервые — стало ясно.

“Если он убийца — пусть хотя бы варит кофе лучше других,” — подумала она,
и впервые за долгое время улыбнулась.
Не от страха,
а от того, что больше не пешка в чужой игре.