Сливовая ветвь

Пролог

Кондиционер гоняет по кругу одну и ту же пыль. К восьми вечера воздух становится похож на остывший чай — такой же мутный и безвкусный. В опенспейсе горит только дежурный свет, столы пустые, мониторы тёмные, и только на одном экране всё ещё мигает таблица с квартальным отчётом.

Сюэ Фэн трёт переносицу. На столе — банка газировки. «Сливовый цвет», лимитированная серия. Она купила её в автомате за пять минут до дедлайна, потому что кофе в автомате закончился, а падать лицом в клавиатуру без допинга сейчас не время.

Вкус странный — приторно-сладкий, с химическим послевкусием, которое на языке оставляет лёгкое онемение. Раньше она такой вкус не пробовала — и, кажется, больше не захочет. Слишком приторно. Слишком... ненастояще. Но банку допивает: выбрасывать деньги жалко.

На телефоне одно за другим всплывают уведомления.
«Просрочено.»
«Срочно!»
«Где отчёт?»

Она переворачивает экраном вниз.

В груди вдруг начинает чесаться. Сюэ Фэн машинально чешет через блузку, потом замирает: кожа горит. Она задирает рукав и видит, как по руке расползаются красные пятна. Прямо на глазах. Мелкие, злые, похожие на сыпь.

— Что за... — шепчет она, но горло уже сдавливает спазмом.

Дышать становится трудно. Не как при волнении — как будто кто-то стягивает горло изнутри. Она пытается встать, но ноги не держат. Перед глазами плывёт. Последнее, что она видит — пустая банка на столе, этикетка с цветущей веткой и капли конденсата, стекающие по алюминию.

Скорая приедет через сорок минут. Охранник найдёт её раньше — синюю, с распухшим лицом, с банкой на столе.

После её смерти автомат с газировкой на третьем этаже перестал выдавать «Сливовый цвет». Не потому, что кончился — банки лежали на месте, но кнопка не нажималась. Как будто кто-то держал её изнутри. Через две недели автомат убрали. Новый тоже не прижился: по ночам сам включал подсветку и проигрывал мелодию, которой в нём не было.

---

Дворец эпохи Тан. Зима.

Холод здесь другой. Он не ждёт, пока наденешь шапку, — он сразу лезет под одежду, под кожу, под рёбра. Мэйчжи стоит на коленях в каменном коридоре уже четвёртый час, и ног ниже колена она почти не чувствует. Только если пошевелиться — тогда боль вспыхивает острая, режущая, и становится легче. Боль — это жизнь.

Она перепутала благовония.

Госпожа велела согреть покои к своему возвращению. Мэйчжи хотела как лучше — разжечь жаровню пораньше, чтобы аромат разлился по комнате, чтобы госпожа вошла и улыбнулась. А взяла не те. В темноте не разглядела.

Госпожа даже не кричала. Посмотрела — долго, тяжело — и сказала ровно:
— Пусть постоит в коридоре до вечера. И подумает.

Евнух вывел её под локоть.

Первый час Мэйчжи держала спину прямо.
Второй — считала про себя, чтобы не уснуть.
Третий — перестала чувствовать пальцы.
Четвёртый — начала видеть странное. Пятна перед глазами, цветные круги, а ещё запахи. Самый навязчивый — приторный, химический, от которого немного тошнит. Она не знает этого запаха, но почему-то он кажется смутно знакомым. И очень неуместным здесь, среди старого камня и дыма факелов.

Мимо проходит служанка. Та самая, с которой они вчера вместе ели рис. Сейчас она смотрит сквозь Мэйчжи — быстро, мельком — и отворачивается. Прибавляет шагу.

Мэйчжи не обижается. Она бы тоже прошла мимо.

В конце коридора появляется госпожа. Идёт медленно, шёлк шуршит мягко, как дыхание. Останавливается, смотрит сверху вниз.

В лице у неё нет злости. Только усталость и что-то странное — будто она видит не служанку, а что-то другое.

— Мэйчжи, — говорит она негромко. — Вставай.

Мэйчжи пытается. Правда пытается. Но тело не слушается — слишком тяжёлое, чужое, налитое холодом.

Госпожа хмурится.

— Поднимите её, — бросает через плечо. В голосе впервые проскальзывает что-то живое — тревога? Испуг?

Чьи-то руки хватают Мэйчжи под мышки, тащат вверх. В коленях взрывается боль, она открывает рот, чтобы закричать, но звука нет.

Тьма.

---

В себя она приходит от запаха.

Пахнет дымом, сушёными травами, старым деревом — и ещё чем-то. Тем самым. Приторным, химическим, от которого подкатывает тошнота. Ароматизатор сливы. Откуда?

Она открывает глаза.

Над ней — тёмный деревянный потолок. Где-то трещит свеча. Рядом сидит женщина в расшитом журавлями халате цвета утренней сливы — широкие рукава свисают до самого пола, и в свете свечи золотые нити вспыхивают как солнечные лучи. Она смотрит так, будто Мэйчжи должна была умереть, но почему-то не умерла.

— Ты кричала во сне какие-то странные слова, — говорит женщина. — Что такое «анафилаксия»?

Мэйчжи смотрит на неё и не понимает ни слова. Внутри — пустота. Та самая, из которой она только что вынырнула.

— Мэйчжи, — женщина наклоняется ближе. — Ты слышишь меня?

Мэйчжи.

Она знает, что это обращение к ней. Но почему-то в голове всплывает странная мысль: это же не просто имя. «Мэй» — слива. «Чжи» — ветвь. Сливовая ветвь.

Как на той банке.

От этой мысли внутри всё холодеет. И тут же — новый приступ тошноты: во рту до сих пор приторный, химический привкус газировки. Того самого «Сливового цвета», который её убил.

Такого вкуса здесь просто не может быть. Совсем.