Слово Альфы - закон

Пролог

Маленькая Аделин

Я сижу на заднем сиденье и прижимаю к себе плюшевого зайчика. Мама говорит, что он старый и пора его выкинуть, но я всё равно его люблю несмотря на то, что у него оторвалось ухо и я вижу белую вату внутри. Сейчас зайка мокрый, потому что я плакала, когда мы выезжали из дома, и вытирала им слёзы.

Мама ведёт машину очень быстро. Я вижу её затылок — волосы растрёпаны, и она всё время трясёт головой, разговаривает сама с собой. Иногда она смеётся, иногда плачет, а один раз запела какую-то песню, которую я не знаю. Мне очень страшно, но я молчу. Раньше, когда я спрашивала слишком много, мама сильно злилась. Теперь я стараюсь меньше разговаривать.

— Мамочка, — говорю я тихо, — мы скоро приедем?

Она не отвечает. Только сильнее жмёт на газ, и машина летит в темноту. За окном уже совсем вечер, фонари горят жёлтым, идёт дождь. Я ёжусь, потому что мама забыла закрыть моё окно, и ветер дует прямо на меня. Но я не молчу. Она и так нервная.

Мама опять смеётся. Звук странный — не такой, как когда мы смотрим мультики и ей весело. Другой. Будто ей щекотно, но не по-настоящему.

Я не выдерживаю.

— Мам, у тебя всё хорошо?

— Всё хорошо, крошка, — говорит она, и голос у неё дрожит. — Сейчас мы приедем, и у тебя всё будет хорошо. Ты будешь жить в большом доме.

— А ты?

Она долго молчит. Потом говорит:

— Я немного устала, маленькая. Мне надо отдохнуть.

Я не понимаю. Она всегда спит по ночам, как все. Зачем ей отдыхать прямо сейчас?

Машина останавливается. Я выглядываю в окно и вижу огромный дом. Прямо как замок из сказки, только без башен. Железные ворота, высокий забор, внутри горит свет. Мама выходит под дождь и открывает мою дверь. Берёт меня за руку — её пальцы холодные и тонкие, как веточки — и тащит к крыльцу.

— Мам, мои туфельки промокнут.

— Ничего, крошка. Потерпи.

Туфельки у меня красивые, розовые, мама купила их на мой день рождения. Но сейчас они набирают воду, и ноги становятся мокрыми и холодными. Я стараюсь не плакать. Мама не любит, когда я плачу.

Она звонит в дверь. Долго стоит, дрожит вся, прижимает меня к себе. Я чувствую, что она пахнет лекарствами и чем-то горьким.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Красивая, с уложенными волосами, в длинном платье. На руках у неё спит маленький ребёнок. Женщина смотрит на нас, и лицо у неё становится странное, белое, будто она увидела привидение.

А потом мама падает на колени.

— Она его дочь. Я умираю. Он должен… он обязан её защитить!

Женщина молчит. Рыженький ребенок у неё на руках просыпается и начинает плакать. А сзади появляется мужчина — высокий, седой уже чуть-чуть, в дорогом костюме. Он смотрит на маму, на меня, и я вижу, как у него дёргается щека.

— Генрих, — тихо говорит женщина, — что это значит?

— Я не знал, — отвечает он. — Агнес, клянусь, я не знал. Это было до тебя. За шесть лет до нашей встречи.

— Ты врёшь!

— Не вру. Я даже не знал, что она родила. Она исчезла, я думал...

Мама всё ещё стоит на коленях. Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно.

— Возьми её, — говорит она. — Пожалуйста. Я скоро умру, мне не с кем её оставить. Она твоя кровь.

А потом мама закрывает глаза и падает.

Я ничего не понимаю. Она не двигается, и лицо у неё белое-белое, прямо как снег.

— Мамочка? — зову я. — Мам, вставай, холодно же.

Она молчит.

Я трясу её за плечо. Она не просыпается.

Тут до меня доходит, и я начинаю кричать. Громко, во весь голос, как никогда в жизни. Я падаю рядом с ней, обнимаю её, целую.

— Мамочка, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня! Я буду хорошей, я буду есть кашу, я буду слушаться, только встань, пожалуйста, встань!

Меня кто-то подхватывает и оттаскивает. Я брыкаюсь, кричу, пытаюсь вырваться, но меня держат крепко. Маму поднимают и уносят в дом. Я вижу только, как её голова болтается, и руки висят, как у куклы.

А потом дверь закрывается, и я остаюсь на крыльце одна. Под дождём. В мокрых розовых туфельках. С зайчиком, который промок насквозь и стал тяжёлым.

Я сижу там очень долго. Никто не выходит. Дождь кончается, становится ещё холоднее. Я дрожу, но не плачу — слёзы кончились.

Потом дверь открывается. Выходит та женщина и смотрит на меня, как на что-то противное.

— Заходи, — говорит.

Я захожу. В доме тепло и пахнет едой. Я так хочу есть, что живот болит. Но я молчу.

— Где мама? — спрашиваю.

— В больнице, — отвечает женщина.

Она ведёт меня по лестнице, всё выше и выше, пока мы не приходим в маленькую комнатку под самой крышей. Там стоит узкая кровать, старый шкаф и одно маленькое окошко, в которое видно небо.

— Будешь жить здесь, — говорит она. — Вещи потом принесут.

И уходит.

Я стою посреди комнаты и не понимаю. Где мама? Почему я здесь? Кто эти люди?

Ночью я лежу на кровати, укрывшись тонким одеялом, и глажу зайку. Он всё ещё мокрый, но я не выпускаю его из рук.

— Зайка, — шепчу я, — а мама вернётся?

Заяц молчит. Он всегда молчит.

А где-то глубоко внутри я уже знаю ответ. Мама не вернётся. Я осталась одна.

Генрих фон Берг, наше время

У Марселя Вальда в кабинете всегда холодно. Не знаю, специально он так сделал или просто мой организм так реагирует, но каждый раз, когда я сюда прихожу, у меня начинают мёрзнуть ладони. Сейчас я стою перед его столом и сжимаю их в кулаки, чтобы он не заметил, как они трясутся.

Марсель не смотрит на меня. Он листает какие-то бумаги, и я слышу только шелест страниц. Я знаю этот приём — он давит, заставляет людей нервничать, говорить лишнее, оправдываться. Я не оправдываюсь. Я молчу и жду.

Наконец он поднимает голову.

— Генрих, — говорит он спокойным, даже ласковым голосом, и от этого тона у меня внутри всё покрывается инеем. — Мы с вами уже полгода пытаемся решить вопрос с вашими долгами.

1

Генрих

Я захожу в дом и сразу слышу этот дурацкий звон посуды на кухне. Аделин там моет посуду. Агнес уволила прислугу несколько лет назад, сказала — «пусть дармоедка хоть что-то делает, а то проедает наш хлеб бесплатно». Я тогда промолчал. Я всегда молчу, когда речь заходит об этой девчонке.

Прохожу мимо кухни, даже не поворачивая головы. Краем глаза вижу её фигуру в проёме двери — стоит, смотрит на меня, будто ждёт чего-то. Вечно ждёт. Дура.

В кабинете я первым делом наливаю себе виски. Руки всё ещё трясутся после разговора с Вальдом, надо успокоиться, пока Агнес не увидела. Если она увидит меня таким, то запаникует, а мне сейчас женская паника не нужна.

Я делаю глоток, второй, третий. Жидкость обжигает горло, согревает изнутри. Это хоть и немного, но помогает. Я сажусь в кресло, закрываю глаза и прокручиваю в голове разговор.

Злость поднимается такая, что я сжимаю стакан со всей силы и он чуть не лопается.

— Генрих?

Агнес стоит в дверях. Она уже в халате, волосы распущены, лицо встревоженное. Видимо, услышала, как я приехал, и ждала новостей. Она всегда ждёт новостей, когда возвращаюсь я от Марселя.

— Заходи, — говорю. — Закрой дверь.

Она закрывает и подходит ближе. Садится на диван напротив, смотрит выжидающе. Я молчу, собираюсь с мыслями. Потом говорю:

— Марсель требует Лилиан.

Агнес бледнеет. Я вижу, как у неё дёргается уголок рта, как пальцы впиваются в подлокотник.

— Что значит — требует? — зло шепчет она. — Зачем ему Лилиан?

— Он… он сказал что хочет её. И либо мы отдаём её добровольно, либо он забирает её силой, а нас выбрасывает на улицу.

Агнес молчит секунду, а потом её прорывает. Она вскакивает, начинает ходить по кабинету туда-сюда, как заведённая.

— Нет, нет, нет, я не отдам Лилиан, ты слышишь, Генрих? Я не отдам свою дочь этому чудовищу! Он же зверь, он же... — она останавливается и смотрит на меня безумными глазами. — Мы… мы будем драться! — она почти кричит. — Соберём стаю, найдём союзников...

— Нет у нас стаи. Ты сама знаешь. От нас все отвернулись, когда поняли, что мы не расплатимся с долгами. Союзников тоже нет. Марсель всех под себя подмял.

Агнес замирает посередине комнаты. Смотрит на меня, и в её глазах стоят слёзы.

— Значит, всё? — говорит она тихо. — Значит, мы отдадим Лилиан? Нашу девочку?

Я встаю, подхожу к ней, беру за плечи. Она дрожит, мелко-мелко, как осиновый лист.

— Нет, — говорю. — Не отдадим.

Она смотрит непонимающе.

— Но ты же сказал...

— Мы дадим ему кое-что другое.

Агнес моргает. Слёзы останавливаются. Она смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах появляется сначала недоверие, потом понимание, потом... что-то тёмное, злое, чего я раньше не видел.

— Аделин, — шепчет она.

— Аделин, — киваю я.

Агнес смотрит на меня, и я вижу, как к ней возвращается жизнь. Щёки розовеют, глаза блестят. Она сжимает мою руку.

— Генрих, это сработает?

— Должно.

— А если нет?

— Тогда мы хотя бы попытались. А если отдадим Лилиан, то не сможем себе этого простить никогда.

Она кивает. Потом встаёт, подходит к окну, смотрит на сад. За окном уже темнеет, фонари зажглись.

— Аделин не должна ничего знать, — говорит она не оборачиваясь. — Если она заподозрит, всё испортит. Начнёт задавать вопросы, психовать, может, даже сбежит.

— Не сбежит. Она же дура, поверит во всё, что мы скажем.

— Всё равно.

Я подхожу к столу, наливаю ещё виски. Себе и ей. Протягиваю стакан, она берёт, делает глоток.

— Скажем, что у меня важная встреча с инвесторами из ВальдКорп, — говорю. — Потом ужин, на котором должна присутствовать вся семья. Чтобы произвести впечатление. Лилиан и ты поедете со мной чуть раньше — подписывать предварительные документы. Аделин подъедет к восьми.

Агнес допивает виски и ставит стакан на стол. Потом подходит, обнимает. Я чувствую, как она дрожит, но теперь уже не от страха — от возбуждения.

— Ты уверен? — шепчет она мне в плечо.

— Уверен.

— Это правильно?

— Это единственный способ спасти нашу дочь.

Она отстраняется, смотрит мне в глаза.

— Хорошо. Тогда иди к ней. Скажи про ужин. Пусть готовится. А я займусь Лилиан — скажу, что мы уезжаем на несколько дней, надо собрать вещи.

Я киваю. Мы расходимся. На пороге останавливаюсь.

— Агнес.

Она оборачивается.

— Никаких сомнений. Завтра в это время мы будем уже далеко. И забудем Аделин и Марселя, как страшный сон.

Она улыбается. У неё красивая улыбка, я всегда её любил.

— Забудем, — говорит она. — Иди.

Я выхожу в коридор. Иду на кухню, и с каждым шагом внутри меня что-то сжимается. Не совесть — совести у меня нет, я её давно похоронил. Что-то другое. Может, остатки того человека, которым я был когда-то, до того как жизнь научила меня выживать.

Но я перешагиваю через это. Легко.

Аделин всё ещё моет посуду. Стоит спиной ко мне, в своём дурацком халате. Руки в мыльной пене, волосы собраны в пучок кое-как.

— Аделин, — говорю я.

Она вздрагивает, оборачивается. Опять смотрит на меня своими глазищами, и в них столько надежды, что мне почти смешно. Всё ещё ждёт, дурочка. Всё ещё верит, что однажды я посмотрю на неё иначе.

— Да, папа?

Папа. Как будто она имеет право меня так называть.

— Зайди ко мне через полчаса, — говорю. — Есть разговор.

Она кивает, и я вижу, как у неё загораются глаза. Думает, наверное, что я наконец-то решил обратить на неё внимание. Приласкать захотел.

Я отворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь ответа.

Полчаса. Через полчаса я начну представление. Сделаю всё, чтобы она поверила.

Она поверит. Она всегда верит.

А завтра она будет в аду, а мы — в раю. Такова жизнь. В этом мире выживает сильнейший.

***

Дорогие читатели! приглашаю вас в горячую историю Мэри Ли