Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника

1.

Я слышу чьи-то голоса и не могу ничего разобрать, слова слипаются в холодную кашу, пока чья-то рука резко не откидывает меня назад.

Я падаю спиной о что-то твёрдое, и тут же в нос ударяет резкий, тошнотворный запах, от которого сводит желудок.

Я дёргаюсь, отворачиваясь, пытаясь уйти от этого, но мой подбородок перехватывают жёсткие пальцы, не давая даже пошевелиться.

— Эрин тебе лучше добровольно поделиться со своим любимым братом силой. Ты ведь знаешь, что будет, когда ты меня не слушаешь? Знаешь ведь, да?

Эрин? Я не Эрин. Я…

Кто?

Я знаю этот голос, голос, от которого у меня леденеет желудок и пересыхает во рту, паника и страх накрывают разом, накатывают волной, сбивая дыхание.

Я открываю глаза, вжимаясь лопатками в спинку стула. Руки ноют от того, что запястья стянуты грубым металлом, каждое движение отдаётся тупой болью в костях.

Голова ужасно болит, щека нещадно горит, пульсирует болью, как после удара.

Плотная пелена чего-то ускользающего, до боли знакомого, медленно тает, и меня окутывает новой, чужой реальностью. А за ней полным провал.

Я ничего не помню.

Ни этого мужчину что нависает надо мной, ни как оказалась в помещении похожим на мрачную канцелярию.

Я перевожу взгляд на мужчину. Передо мной молодое лицо, с идеальными, почти выточенными чертами, гладко выбритый подбородок, пронзительно-зелёные глаза, обрамлённые тёмными густыми ресницами, благородный нос с лёгкой горбинкой и густые каштановые волосы, которые сейчас небрежно спадают на лоб.

— Кто ты? — спрашиваю севшим простуженным голосом.

Лучше бы я не спрашивала. На лице этого человека появляется улыбка от которой леденеет всё внутри.

— Хороший спектакль ты устроила, решила вдруг потерять память? Ладно, я напомню. Меня зовут Альберт, я твой брат. И ты, Эрин, должна мне отдать свою магию по праву старшинства.

Я сглатываю.

Морщусь напрягая память, но голова от усилий взрывается болью.

— Магию? У меня её нет.

— Очень смешно Эрин. Ты испытываешь моё терпение, оно у меня не бесконечное. Я бы поговорил с тобой дольше, люблю наши разговоры.

Я смотрю на него и вижу не лицо близкого человека, а лицо палача и изверга. И этот притворно добрый голос пугает больше, чем то, что он до сих пор держит меня за волосы, как голову сломанной куклы.

— Мы в Высшей Судебной палате. Сейчас перерыв. У нас две минуты.

Вдруг воспоминаний врезаются в сознание острыми осколками битого стекла. Альберт вывел меня из зала суда на перерыве и требует чтобы я… Отдала самое дорогое, магию.

Единственное, что у меня есть.

Точнее осталось после смерти дедушки, который скончался месяц назад, когда я стала совершеннолетний.

Но я ли? Всё это как какой-то сон.

Я вспоминаю те ужасы, которые устраивал мне брат, желая подчинить меня себе, как он мучил меня, применял запрещённую магию, ломал, бил, давил, не оставляя выбора.

Сжимаю зубы и смотрю на него уже осмысленно, с заражённой, тяжёлой злостью, которая распирает грудь и обжигает горло ненавистью.

Наверное, впервые я чувствую её так ясно.

— Если ты сейчас отдашь мне магию, возможность тебя оправдают.

Я смотрю на него исподлобья, дыша часто и тяжело.

— За, что меня судят?

1.1

Альберт улыбается, и эта улыбка не добрая, холодная, чужая, и взгляд такой, что у меня по спине скользит лёд.

Он приближает своё лицо, нарушая границы, и тени на его чертах ложатся так, будто рисуют маску зверя.

— Ты убила нашего дедушку, чтобы взять себе наследство. Как некрасиво, Эрин. Он так тебя любил, просто обожал, но твоя жадность тебя сгубила.

Упоминание дедушки вызывает глухую, иррациональную боль, сердце сжимается так резко, что я начинаю часто моргать, а на глаза тут же проступают слёзы, затуманивая взгляд.

Я всхлипываю, не сдержавшись.

— Я никого не убивала. Это неправда, — стискиваю зубы, понимая, что в шаге от истерики, от той бездны, куда меня толкает Альберт, точно, механически и безжалостно.

Почему я ничего не помню, пытаюсь зацепиться хотя бы за единую ниточку, но срываюсь в пустоту и от этого ощущаю полную беззащитность и уязвимость.

Мысли мутным потоком обрушиваются, рвутся, не получается вспомнить события последних нескольких дней. Да. что там, даже последних часов.

— Напомнить тебе, как ты это сделала? — голос режет, как лезвие, видя мои отчаянные, судорожные попытки зацепиться за воспоминания.

— У дедушки сердечный приступ. Ты была рядом. Он умирает, ползя к твоим ногам, хватаясь за воздух, за тебя, а ты его оттолкнула ногой. Это видела служанка, она свидетель. Я сам вытащил из твоего кармана этот пузырёк. Да, те самые капли, которыми ты поила его. И никто, никто не подозревал, что в каждой капле — яд. Который ты вливала в него неделями. Который медленно, по миллиграмму, подрывал его сердце, разрушал изнутри, разъедал его заживо. Попробуй сказать, что это не так.

— Это не так, — хрипло прерываю его.

— Ты его убила! Ты! — закричал мне в лицо Альберт.

Я зажмуриваюсь, его слова хлещут, как плети, и причиняют почти физическую боль.

Он вдруг отступает, и меня тут же бросает в озноб, холод пробегает по телу.

И снова эмоции захлёстывают, поднимаются волной, пытаясь утянуть меня вниз.

Нет. Я не должна поддаваться. Всё это какой-то бред.

Я цепляюсь за разум, насколько это возможно, заставляю себя вспоминать, но срываюсь, как с горы на которую хочу забраться.

Без паники. Здесь, что-то не так, всё не так. Он хочет какую-то магию.

Альберт давит, применяет психологическое давление как оружие, методично, расчётливо, почти так же, как применял физическое насилие раньше.

Я замираю.

Откуда… откуда я это всё знаю?

— Эрин, магию, — невозмутимо, обманчиво спокойно напоминает он, будто и не кричал на меня только что, срывая голос.

— И тогда этот кошмар закончится, обещаю. Я вспомню, как ты любила деда, и даже предоставляю доказательство.

Он блефует. Он не сделает этого.

Ведь по логике, ему выгодно избавиться от меня навсегда и завладеть наследством.

И забрать у меня возможно последнее и самое ценное, хотя я не понимаю о чём он.

— Альбет, — раздается женский голос со стороны двери. — Заседание начинается, ты справился?