Служанка. Из тени в свет

Пролог

По вымощенной камнем мостовой из города выезжал экипаж, запряжённый тройкой холёных гнедых. Сбруя была новой, добротной, с грубоватыми бляхами жёлтого металла – выдавала хозяина практичного, привыкшего демонстрировать достаток.

Внутри экипажа сидели двое. Кузьма Прокофьевич Толстосумов, глава гильдии торговцев, грузный, но энергичный мужчина и его полная противоположность: худощавый, бледный юноша, с мягкими светлыми локонами и лицом, застывшим, словно ледяная маска.

– Итак, Лукий, будь вежлив и прояви терпение, – наставлял отец, поправляя манжеты. – Холодова – вдова, столбовая дворянка, её род в шестой части родословной книги записан, ещё при государе Феодоре IV её предки в боярах ходили. У неё есть то, что не купишь ни за какие деньги: титул, родословная, имя. Её благосклонность откроет нам двери, которые до сих пор были заперты для таких, как мы.

– Для таких, как мы? – с лёгкой усмешкой переспросил Лукий. – Ты о выскочках без роду без племени?

– Я о тех, кто вынужден стучаться в парадные, вместо того чтобы входить без спросу, – отрезал Кузьма Прокофьевич, метнув на сына быстрый взгляд. – Не строй из себя невинность, ты прекрасно понимаешь, что я имею ввиду.

За окном тянулись бесконечные поля, уже тронутые желтизной. Где-то там, впереди, пряталось за лесами поместье, от которого зависело так много.

– Сама Холодова, – продолжил отец, понизив голос, – женщина себе на уме. После смерти мужа сама имение тянет, а это, скажу я тебе, не женского ума дело. Усадьба, говорят, в запустение приходит, мужики балуют, доходы падают. Денег у неё немного, но имя – вот что главное. А дочь её, Амалия...

Он сделал многозначительную паузу.

– Что дочь? – лениво поинтересовался Лукий.

– Девка на выданье. Говорят, хороша собой, но избалована до невозможности. Мать в ней души не чает, но женихов приличных в их глуши нет.

– То есть я должен не просто жениться, а ещё и нянчиться с капризной куклой?

– Ты должен получить доступ к их родословной, – жёстко сказал Кузьма Прокофьевич. – А уж как ты это сделаешь – моё дело советовать, а твоё – исполнять. Усыпи бдительность, очаруй, сделай так, чтобы девка сама не своя была. А там... – Он усмехнулся. – Вдовушка немолода, кто знает, что с ней станется через год-другой? А её угодья так удобно примыкают к нашим торговым путям.

Лукий медленно повернулся к отцу. В его глазах, до этого рассеянно скользивших по проплывающим за окном полям, мелькнул холодный расчёт.

– Значит, сначала дочь, а потом земли? Под благовидным предлогом помощи бедной вдове?

– Я бы выразился изящнее, но... да. – Уголки губ Толстосумова дрогнули в подобии улыбки. – Так что усмири свой нрав и постарайся понравиться этой барышне. Для начала я предложу ей такие условия по продаже леса и зерна, от которых она не сможет отказаться. Это станет нашей первой ниточкой.

– А если дочь окажется глупа до невозможности?

– Тем легче будет ею управлять, – прагматично заметил отец. – Не будь наивен, Лукий, в нашем мире ум для женщины не главное. Связи и титул решают почти всё, а остальное... – он пренебрежительно махнул рукой, – переживёшь. Не навек же с ней будешь венчан.

Лукий ничего не ответил, лишь снова отвернулся к окну, за которым вдали уже показались первые постройки поместья. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, лежавшие на колене, чуть заметно сжались в кулак.

Экипаж свернул с просёлочной дороги на аллею, ведущую к господскому дому. С одной стороны открывался вид на обширный парк с прямыми дорожками и увядающими цветниками, с другой – на белые колонны беседки у небольшого пруда, затянутого кувшинками.

На возвышении, в окружении старых лип, стоял двухэтажный дом с высоким мезонином, выкрашенный в ослепительно-белый цвет. На балконе второго этажа мелькнула тонкая женская фигура и тотчас исчезла, словно испуганная птица.

Лукий проводил взглядом опустевший балкон.

«Барышня, надо полагать. Та самая Амалия, ради которой мы тащились в эту глушь. Что ж, если она так же пуглива, как и любопытна, будет даже забавно».

Юноша усмехнулся собственным мыслям и откинулся на спинку сиденья.

Глава 1. Утренняя суета

Мила выбежала из дома, тяжёлая дверь за её спиной жалобно скрипнула и с грохотом захлопнулась. Тепло и густые запахи кухни развеялись – их смёл порыв резкого ветра. Он ударил в лицо, пробрался под ворот, будто нарочно желая напомнить, что снаружи нет ни уюта, ни защиты.

Нахмурившись, девушка плотнее запахнула потрёпанную шерстяную накидку, придержала её у горла и, спрыгнув с крыльца, ступила на дорожку, усыпанную влажными листьями. Под ногами мягко шуршало, в воздухе стоял прелый запах осени – сырой земли, гниющей листвы и дымка от дальних печных труб. Низкое небо нависло тяжёлой серой пеленой и будто давило на плечи. Мила торопливо зашагала вдоль флигеля, примыкавшего к господскому дому, стараясь не оглядываться.

По обе стороны мелькали хозяйственные постройки: амбары с потемневшими от времени стенами, кладовые, сараи. Где-то за псарней поднялся ленивый лай – собаки почуяли движение. Сквозь щели ставен пробивались узкие полосы света, пахло дёгтем и мокрым деревом. Всё казалось привычным, до боли знакомым, и всё же сегодня – чужим и настороженным.

В ушах у Милы всё ещё звенели обрывки недавнего разговора. В тёмном переходе её остановил Онуфрий – чопорный, сухощавый управляющий с вечно поджатыми губами и недовольным выражением лица. Мужчина говорил сдавленно и поспешно, словно боялся, что их услышат: к барыне ждут гостей, велено подготовить конюшню, немедля беги к Панкрату, передай распоряжение. И хотя слова были самыми обыкновенными, в них чувствовалось беспокойство.

Идти к Панкрату ей хотелось меньше всего. Конюх слыл человеком грубым и вспыльчивым; о его тяжёлой руке и странной, почти злобной усмешке слуги шептались в людской, понижая голос. Мила привыкла держаться в стороне от чужих ссор и не искать беды, но ослушаться приказа не смела. Потому и шла теперь, ощущая, как тревога липкой тенью тянется следом.

Деревянная громада конюшни вырастала впереди тёмным пятном. Крыша её казалась ещё ниже под серым небом, ворота были распахнуты настежь, словно пасть. Едва Мила приблизилась, как изнутри раздался крик – зычный, резкий голос Панкрата, в котором слышалась не работа, а ярость. Почти сразу ему ответил пронзительный, захлёбывающийся лошадиный храп.

Девушка замерла, будто налетев на невидимую преграду. Ноги налились свинцом, пальцы сами собой сжались на краю накидки. Из полумрака, пахнущего сеном, навозом и горячим животным потом, доносилось тяжёлое, рваное дыхание. И вдруг – глухой, влажный звук удара, от которого воздух словно дрогнул.

Желудок неприятно свело. Ветер, казалось, стих, прислушиваясь вместе с ней. И всё вокруг – и пасмурное небо, и лай вдалеке, – будто замерло в ожидании.

– Стоять, чёртово отродье! Я тебя научу! – просипел голос, а затем удар повторился.

Мила видела лошадиный страх и раньше, но сейчас он был иным. В огромных, почерневших от ужаса глазах кобылы она прочла не просто боль, а сломленную, обреченную покорность. В полумраке массивная фигура конюха казалась бесформенной. Он, не замечая девушку, не спеша наматывал хлыст на руку, и этот спокойный, методичный жест казался ей страшнее любой ярости.

Прежде чем успела понять, что делает, Мила ринулась к лошади и уже стояла между ней и Панкратом, подставив грудь под удар. Мысли путались, но одно она понимала с особой ясностью: ещё один звук, этот влажный шлепок и хриплый вздох, и с её рассудком случится что-то нехорошее. Она не знала, что страшнее: свист хлыста или взгляд Панкрата, в котором удивление сменилось на медленное, хищное удовольствие.

– Шпионить за мной удумала, дрянь?! – обдав её горячим перегаром и волной злобы, зашипел мужчина. Казалось, будто эта злоба заполонила собой всё пространство вокруг.

Перепуганная лошадь взбрыкнула. Мила отшатнулась в сторону, чтобы не попасть под копыта и больно ударилась спиной о скобу денника. Мимолётный порыв смелости куда-то мигом подевался. Вся ярость конюха была теперь обращена только к ней. В его глаза было страшно смотреть: свирепые, налитые кровью, они глядели на девушку зло и безжалостно. Звать на помощь было бесполезно – все местные работяги боялись Панкрата, словно чёрта.

– Я... Агнесса Карповна... – выдавила девушка, но голос предательски сорвался в жалкий шепот. Мысли разбежались, словно пуганные мыши. Поручение, которое она несла, расплылся в голове, оставив лишь первобытный страх.

– Что, барыне наябедничать побежишь? – Панкрат неприятно рассмеялся, по-своему расценив её нервный лепет. Он сделал шаг вперед, тень от его коренастой фигуры полностью накрыла Милу. Её слабость и растерянность, казалось, питали его, как хворост костер.

И тут хлыст свистнул в воздухе. Не для удара ещё – так, для устрашения, чтобы увидеть, как девушка вздрогнет и зажмурится, чтобы почувствовать её страх и беспомощность, а ещё, чтобы насладиться своей властью. И Мила действительно вздрогнула, всем телом, ожидая жгучей боли. Но вместо этого под сводами конюшни прокатился громовой раскат, знакомый всей округе и способный заставить вздрогнуть даже самых норовистых лошадей.

– ПАНКРАТ!

Конюх замер, будто вкопанный, а его почерневшее от злобы лицо исказилось в гримасе почти что детской досады.

– Рук-то своих девать некуда, остолоп?! – прогремел голос Матрёны Степановны. Она стояла в проеме ворот и в её молчаливой позе было столько немой, неоспоримой власти, что Панкрат невольно опустил хлыст. – На детей твоя удаль только находится! Отстань от девочки и займись, наконец, делом!