Служба спасения больше недоступна

Чужая орбита

Бен знал расписание Эмили лучше, чем свое собственное. Это не было сталкингом в пугающем смысле слова — просто когда ты любишь кого-то три года, детали впечатываются в память сами собой, как программный код.

В 8:15 она всегда покупала большой голубой латте на кокосовом в кофейне на углу. Бен часто стоял в очереди через два человека за ней, вдыхая запах её парфюма — смесь ванили и чего-то острого, похожего на ожидание грозы. Она оборачивалась, сияла своей фирменной улыбкой, от которой у него немели кончики пальцев, и говорила:

— О, Бен! Опять ты? Мы как две планеты на одной орбите.

«Если бы ты знала, сколько усилий я прилагаю, чтобы эти орбиты пересекались», — думал он, но вслух лишь пожимал плечами и шутил о совпадениях.

Для Эмили Бен был «своим в доску». Тем самым парнем, которому можно позвонить в два часа ночи, чтобы поплакать из-за очередного проваленного кастинга или придурка-бывшего, который снова написал «скучаю». Бен слушал. Он научился мастерски имитировать ледяное спокойствие, пока внутри всё выгорало дотла. Он давал советы, как отвечать бывшим, и привозил ей лекарства от простуды в другой конец города, когда у самого на следующее утро был важный зачет.

*****

Мы часто путаем самопожертвование с близостью. Бен верил, что быть «необходимым» — это кратчайший путь к сердцу. Мы не замечаем, как добровольно соглашаемся на роль декорации, становясь удобным фоном для чужой яркой жизни, забывая, что декорации никогда не становятся главными героями.

Картонные крылья

События закрутились в конце октября, когда город пропитался сыростью и запахом прелой листвы. Эмили загорелась идеей попасть на «Арт-Депо» — закрытую выставку, где должны были собраться все топовые кураторы страны.

— Понимаешь, Бен, это мой шанс, — говорила она, возбужденно размахивая руками в его тесной кухне. — Если я покажу им свои наброски там, в неформальной обстановке, мне не придется обивать пороги галерей годами. Но билеты... это просто издевательство.

Билеты стоили как половина его подержанного байка, а свободная продажа закрылась через три минуты после открытия. Бен смотрел, как она расстроено ковыряет вилкой остывший ужин, и чувствовал, как внутри него просыпается опасная решимость.

Следующие две недели превратились в лихорадочный марафон. Бен не спал нормально ни одной ночи. Днем он учился, а вечером и ночью работал. Он поднял все старые связи, влез в долги к людям, с которыми обещал себе больше никогда не пересекаться. Самым унизительным моментом стала подработка в торговом центре: он, будущий архитектор, восемь часов подряд стоял в костюме огромного пластикового стакана кофе, раздавая листовки на ледяном сквозняке. Дети пинали его, взрослые игнорировали, но перед глазами стояло лицо Эмили.

Когда он пришел к ней и просто положил на стол черный конверт с золотым тиснением, Эмили замерла.

— Бен... Ты шутишь? Как?!

— Неважно, — он старался, чтобы его голос не дрожал от усталости. — Просто иди и покори их всех.

Она взвизгнула, бросилась ему на шею и крепко прижала к себе. На секунду Бену показалось, что он чувствует ритм её сердца, и этот ритм совпадает с его собственным. Но через минуту она отстранилась, её глаза уже сияли мыслями о будущем успехе:

— Ты лучший друг на свете! Пойдешь со мной как «плюс один»? Пожалуйста, мне будет так страшно одной среди этих снобов. Ты будешь моим якорем.

*****

Ради любви мы способны на сверхэффективность. Мы превращаемся в супергероев, решаем невыполнимые задачи и горы сворачиваем, втайне надеясь, что эти подвиги — валюта, на которую можно купить ответное чувство. Но любовь — это не рынок, а признательность — это еще не любовь.

Холод над городом

Выставка в старом депо была ослепительной. Индустриальный шик, резкий свет прожекторов, гомон сотен голосов. Эмили в своем винтажном платье выглядела, как произведение искусства. Она порхала от одной группы людей к другой, а Бен послушно следовал за ней, держа её сумочку и чувствуя себя бесконечно чужим в этом мире пафоса.

Ближе к полуночи, когда Эмили наконец обменялась контактами с тем самым куратором, они вышли на крышу депо, чтобы перевести дух. Город внизу напоминал микросхему, пульсирующую огнями. Холодный ветер мгновенно выветрил хмель и усталость. Эмили подошла к краю и облокотилась на парапет.

— Знаешь, Бен, я иногда думаю... что бы я делала без тебя? Ты единственный человек, который никогда меня не подводил. Все эти парни... они чего-то хотели от меня, требовали. А ты просто рядом. Всегда.

Бен почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Годы сдерживаемого молчания рванули наружу.

— Эмили,— его голос прозвучал непривычно резко. — А ты никогда не задавалась вопросом — почему? Почему я мерзну в идиотских костюмах, почему я здесь, почему я знаю, какой кофе ты пьешь, когда тебе грустно?

Эмили медленно повернулась. В свете далеких фонарей её лицо казалось бледной маской. Она не выглядела удивленной. В её глазах была лишь мягкая, удушающая, бесконечная жалость.

— Я задавалась, Бен, — тихо ответила она. — Но мне было так страшно... Страшно, что если я признаю это вслух и скажу, что не могу ответить тебе тем же, я потеряю тебя. Я эгоистка. Я притворялась, что не замечаю, потому что мне было слишком удобно в твоей любви.

Слова ударили его сильнее, чем если бы она его толкнула с этой крыши.

— То есть всё это время... ты просто позволяла мне сгорать ради твоего комфорта?

— Прости меня, — прошептала она, и в её глазах блеснули слезы.

*****

В этот момент проявляется наша главная слабость — способность к самообману. Мы соглашаемся на крохи внимания, на фальшивую дружбу, лишь бы не слышать окончательное «нет». Мы боимся правды, потому что она разрушает наш карточный домик надежд.