Смертельный футбол: Первый тайм

Тайм первый: Время пошло

2087 год. Восточный административный округ. Москва. Подпольная арена «Бойня на Яузе».

Денис Волков лежал лицом в виртуальной траве. Она была настоящей — каждый травинка колола щёку через нейросенсорную обратную связь. Запах озона, бетонной пыли и чужой крови смешивался с металлическим привкусом во рту. Над головой гудело голографическое табло, и цифры на нём горели кроваво-красным.

0 : 5

Шестьдесят седьмая минута. Семь минут до конца матча. Таймер в углу зрения отсчитывал секунды, как удары метронома.

Ты проиграл, Тень.

Он попытался подняться. Система выдала предупреждение:

[ВНИМАНИЕ] Уровень адреналина: 211% Повреждения: перелом трёх рёбер, разрыв связок левого колена, сотрясение второй степени. Рекомендация: НЕМЕДЛЕННЫЙ ВЫХОД ИЗ ИГРЫ. Ваш лимит смертей в лиге: 2/3.

Денис выключил интерфейс одним мысленным жестом. Рекомендации были для слабаков. А он уже давно перестал быть слабаком — просто неудачником, который не может даже умереть красиво.

— Вставай, московская гниль! — крикнул кто-то с трибун.

Голос искажался динамиками арены, превращаясь в низкое рычание. «Бойня на Яузе» не была стадионом в привычном смысле. Это был заброшенный подземный резервуар для сточных вод, переоборудованный под нелегальные нейро-сражения. Вместо сидений — металлические леса, на которых толпились люди в капюшонах с неоновыми нашивками букмекерских контор. Их глаза светились голографическими ставками: зелёный — выиграл, красный — проиграл. Сейчас горели красным. Денис проиграл им не только матч.

За его спиной, в луже синтетической крови, лежал вратарь. Тот, кого Денис нанял два дня назад за пять сотен кредитов. Звали его… как же его звали? Денис не запомнил. Молодой парень из Твери, мечтал отбить долг за отца. Сейчас его аватар медленно растворялся в пикселях, а в реале, где-то в капсульном отеле, его сердце уже не билось. Система зафиксирует смерть через три минуты, когда нейросеть окончательно выжжет мозг.

Третья смерть.

Денис знал это правило лучше всех. В Нейро-Футболе 2.0 у каждого игрока был лимит. Первая смерть — кома на неделю, потеря 30% нейронных связей. Вторая — месяц реабилитации, амнезия, судороги. Третья — финал. Твоё сознание остаётся в капсуле, а тело превращается в овощ, подключённый к системе жизнеобеспечения за счёт родственников. В лучшем случае. В худшем — отключают через сутки, потому что некому платить.

— Встать, сука! — заорал тренер с бровки.

Тренером был толстый мужик с имплантом в глазу, который работал на букмекеров. Ему плевать на Дениса. Ему нужно, чтобы матч доиграли, потому что ставки на тотал жёлтых карточек ещё не закрылись.

Денис встал. Колено взорвалось болью — система честно передала сигнал сломанных связок. Он пошатнулся, но удержался. Напротив, через полполя, стояли они. Четыре игрока в идеально белой форме, без единого пятна крови. Их эмблема — серебряный волк, разрывающий футбольный мяч. Команда «Стальные клыки». Элита подпольной лиги. Не люди — машины для убийства на газоне.

Центральный нападающий, здоровенный негр с татуировкой крокодила на шее, ухмыльнулся. Он уже оформил хет-трик. Третий гол он забил именно тогда, когда Денис пытался выбить мяч из-под ног — влетел корпусом, сломал ему ребра, а потом пробил по пустым воротам. Вратарь-новичок даже не успел среагировать.

— Эй, Тень, — крикнул нападающий. — Слышал, ты видишь будущее? А своё будущее видишь? Оно в жёлтом контейнере для биомусора.

Денис молчал. Не потому, что боялся. Просто не видел смысла. Он действительно видел этот удар за 0,2 секунды до того, как он произошёл. Видел траекторию, видел, куда нужно подставить корпус, чтобы заблокировать. Но его тело не успело. «Фантомная инерция» показывала следы — полупрозрачные призраки будущих движений, — но его собственная скорость реакции была слишком низкой. Как у слепого, которому показали дорогу, но забыли дать ноги.

Табло переключилось.

68:42. Осталось 6 минут.

Судья — андроид с красным визором — дал свисток. Денис занял позицию в центре поля. У него не было команды. После смерти вратаря осталось четверо против четырёх, но двое из его «товарищей» уже мысленно сдались. Полузащитник с азиатским лицом стоял, опустив плечи, и смотрел в землю. Защитник держался за бок — ему тоже досталось.

— Пас сюда! — крикнул Денис.

Никто не отозвался.

Андроид вбросил мяч. Белая форма рванула вперёд. Денис увидел призрачные следы: нападающий сделает ложный забег в центр, отдаст пас на правый фланг, оттуда последует прострел. Он знал это. Он знал всё.

Но ничего не мог сделать.

Мяч прошил оборону, как нож масло. 0:6. На табло загорелись буквы:

«ПОБЕДА «СТАЛЬНЫХ КЛЫКОВ». ТЕХНИЧЕСКИЙ НОКАУТ.

Денис даже не упал. Просто стоял и смотрел, как арена взрывается свистом и топотом. Победители снимали мерки — сдирали с аватаров Дениса и его команды куски формы как трофеи. Это было унизительно, но таковы правила: проигравший отдаёт всё, что можно продать. Скин, экипировку, даже имя.

— Тень, — сказал подошедший букмекер.

Не толстый тренер, а настоящий. Высокий, лысый, в чёрном пальто, несмотря на духоту. Его импланты были дорогими — золотая окантовка вокруг зрачков. На бейдже светилось имя: Эдгар «Кости» Слоан. Глава филиала корпорации «Цифровой тотализатор» в Восточной Европе.

— Ты должен мне триста штук, — сказал он спокойно, как о погоде. — С процентами — четыреста двадцать. За твою сестру — отдельный разговор.

Денис поднял голову. В реальном мире он выглядел бы иначе — невысокий, худой, с вечно уставшими глазами. Но в игре его аватар был точной копией: русые волосы, скуластое лицо, шрам над бровью — остался с детства, когда разбил голову о бортик на настоящем стадионе.

— У меня нет четырёхсот двадцати, — сказал он.

— Знаю, — Эдгар улыбнулся. Зубы у него были настоящие, не импланты. Редкость для 2087 года. — Поэтому я подумал, что мы можем договориться иначе.

Вторая минута

Подземный комплекс «Колизей Поттери». Москва, промзона «Южный порт».

Денис Волков никогда не думал, что будет стоять перед дверью, которая пахнет смертью.

Дверь была самой обычной — ржавое железо, облупившаяся краска, домофон с выбитой кнопкой. Таких дверей в промзоне «Южный порт» были сотни. За ними — пустые цеха, забытые склады, убежища бомжей и редкие нелегальные офисы. Но эта вела в сердце «Кровавого офсайда».

Он нажал на звонок. Вместо звука — тишина. Через три секунды домофон хрипло спросил:

— Код?

— Тень, — сказал Денис. — Запись через Эдгара Слоана.

— Жди.

Прошла минута. Денис переминался с ноги на ногу. В реальном мире его левое колено всё ещё ныло — остаточное явление после вчерашнего матча. Капсула отеля не могла полностью восстановить связки за ночь, дешёвая регенерация работала только на 60%. Придётся терпеть.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, и оттуда выглянул охранник — лысый амбал с нейроимплантом вместо левого глаза. Красный огонёк сканировал Дениса с головы до ног.

— Проходи. И не вздумай шутить.

Они проследовали в лифт.

Лифт опускался целую минуту. Цифры на табло мелькали: −12, −15, −20… Когда они остановились на −37, Денис подумал, что оказался в могиле. Двери разъехались в стороны с шипением, выпуская его в длинный бетонный коридор с лампочками Ильича на потолке. Никакого неона. Никакого киберпанка. Только голые стены, на которых кое-где виднелись таблички «Объект 17», «Допуск только по спецпропускам», «В случае ядерной атаки…»

— Ты новенький? — спросил охранник, пока они шли.

— Да.

— Тогда держись подальше от третьего сектора. Там сидят те, кто уже проиграл три матча. У них нет шансов, но они всё равно играют. Потому что некуда идти.

Он остановился перед массивной гермодверью с надписью «ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ УЧАСТНИКОВ. ПОСТОРОННИМ — СМЕРТЬ».

— Запомни, — охранник понизил голос. — Здесь нет никаких правил. Никаких арбитров, кроме системы. Никакой пощады. Если ты проиграл три матча, тебя не выпустят. Ты становишься частью стены.

— Частью стены? — не понял Денис.

— Вон там, — охранник кивнул на бетонные стены. — Присмотрись.

Денис присмотрелся. Сначала он увидел только трещины и пятна плесени. Но потом — иероглифы. Нет, не иероглифы. Имена. Десятки имён, выцарапанных гвоздями, ножами, зубами. И под каждым — число.

*Колян 0-3*
*Скиф 1-2*
*Монстр 0-3*
*Рыжий 2-1*
*Кукла 0-3*

— Те, кто проиграл три матча, умирают здесь, — сказал охранник. — Их тела отключают от капсул, а имена выцарапывают на стенах. Другим в назидание.

— А это что? — спросил он, указывая на «Витязь 3-0».

— Это легенда, — охранник усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Единственный, кто выиграл три матча и остался жив. Его имя не стёрли в назидание. Наоборот — обвели сердечком, чтобы все знали: победа возможна.

— Что с ним случилось?

— Никто не знает. Он исчез. Говорят, его купила корпорация. Говорят, он умер от передозировки. А говорят... — охранник понизил голос до шёпота, — он до сих пор здесь. В стенах. Смотрит.

Денис отдернул руку. Ему показалось, что бетон под пальцами стал тёплым.

— Открывай, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Охранник пожал плечами и приложил ладонь к сенсору. Гермодверь со скрежетом отъехала в сторону, выпуская клуб сырого воздуха с запахом озона и крови.

Зал ожидания оказался огромным ангаром, переоборудованным из командного пункта. В центре — десяток дешёвых капсул, подключённых к ржавым проводам. Вокруг — металлические койки, на которых сидели, лежали или стояли люди. Человек тридцать. Никакой клетки — только разбитые окна, сквозь которые виднелось футбольное поле.

Но поле было необычным. Оно парило в воздухе.

Голографический газон висел над пропастью глубиной в десять этажей. Внизу — не вода, не бетон. Внизу — кислотное озеро, которое подсвечивалось снизу красными лампами. Мяч, вылетевший за пределы, падал в кислоту и растворялся за секунду. Игрок — за три.

Но главное, что привлекло внимание Дениса, — это люди. Не зрители, а игроки. Они сидели в зале ожидания — огромной клетке из арматуры, установленной прямо у края поля. Человек двадцать. Кто-то в капсульных костюмах, кто-то в обычной одежде. Игроки были разного возраста — от шестнадцати до сорока. Разного пола, расы, комплекции. Но всех объединяло одно: они были сломлены. У кого-то тряслись руки, кто-то сидел с закрытыми глазами и шевелил губами — молился, наверное. Один парень, лет двадцати, в дорогой спортивной форме, истерично хохотал и бился головой о прутья клетки.

Все — с пустыми, уставшими глазами.

Такие же отбросы, как я, — подумал Денис.

— Красиво, правда? — раздался голос справа.

Денис повернулся. На ржавой койке сидел мужчина лет тридцати пяти, с густой чёрной бородой и шрамом через всю правую щёку. Одет в старый свитер с вытянутыми рукавами. В руке — потрёпанная книга. Достоевский. «Преступление и наказание».

— Нравится? — раздался голос сзади.

Денис обернулся. На ближайшей койке сидел мужчина лет тридцати пяти. Густая чёрная борода, шрам через всю правую щёку — старый, но всё ещё розовый, будто его нанесли вчера. Одет в выцветший свитер с высоким воротом, на коленях — потрёпанная книга. Достоевский. «Преступление и наказание».

— Хмурый, — представился он, не протягивая руки. — Потому что хмурый.

— Денис. Тень.

— Денис, — представился он. — Точнее, Тень.

— Тень, значит. А я Хмурый. Потому что хмурый. — Он усмехнулся. — Давно в лиге?

— Первый раз. Пришёл регистрироваться на «Кровавый офсайд».

Хмурый присвистнул.

— Самоубийца? Или должник?

— Должник, — ответил Денис. — У меня сестра. Ей нужна операция.

— У всех нужна, — Хмурый кивнул в сторону клетки. — Вон тот, в синей толстовке, должен бандитам за подпольный тотализатор. Девушка в углу — у неё рак, лечение стоит полмиллиона. А тот, который смеётся, — он проиграл спор. Букмекеры забрали его жену. Теперь он играет, чтобы вернуть.

Третья минута

46 часов до закрытия регистрации. Реабилитационный центр «Надежда». Москва, Северное Чертаново.

Дождь начался ещё на подъезде. Мелкий, противный, он залеплял лобовое стекло, и дворники еле справлялись. Денис смотрел на здание, и ему казалось, что оно плачет.

— Ты уверен, что хочешь его видеть? — спросил Хмурый, когда они вышли из машины.

Денис не ответил. Он смотрел на здание.

«Надежда» не оправдывала своего названия. Это была старая пятиэтажка из жёлтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и решётками на окнах первого этажа. Над входом висела вывеска с перегоревшей неоновой трубкой — буква «Н» мигала, как агонизирующий светлячок. Внутри, за мутными стёклами, угадывались силуэты сиделок в белых халатах. И пациентов. Много пациентов.

— Это хоспис, — сказал Денис, прочитав табличку на двери. — Не реабилитационный центр.

— Хоспис для бедных, — поправил Хмурый. — Разница только в цене. Здесь умирают те, у кого нет денег на нормальную медицину. Тратится последнее на дешёвые капсулы и обезболивающее.

— Что ты вообще знаешь об этом парне

— Почти ничего, — признался Денис. — Только что он играл в прошлом сезоне.— Денис успел кое-что посмотреть во время поездки.— Забил много. И остался жив. Этого достаточно.

Хмурый хмыкнул.

— «Почти ничего» — это опасно. Некоторые из этих «улыбок» кусаются.

— Потому я и взял тебя с собой. Ты тут местный.

— Местный, — Хмурый поправил рюкзак на плече. — Но этого парня я видел только на поле. Он не из тех, кто треплется в зале ожидания.

— И что ты видел?— Денис посмотрел Хмурому прямо в глаза.

— Холодный. Очень холодный. Забивает — не радуется. Пропускает гол — не злится. Просто улыбается. Постоянно. Как будто ему плевать.

— Может, ему и плевать.

— Тогда зачем он играет? — Хмурый посмотрел на Дениса. — Люди здесь не ради денег. Деньги — это топливо. А причина всегда глубже. Долги, болезни, месть. У каждого есть своя палата номер двенадцать.

— У тебя — дочь. У меня — сестра. У него?

— Не знаю. Но мы скоро узнаем.

Они вошли внутрь.

Коридоры хосписа пахли карболкой и отчаянием. Дёшево, казённо, безнадёжно. Линолеум в пузырях, стены цвета тошноты, сиделки в грязных халатах, которые даже не смотрят на посетителей. Реабилитационный центр «Надежда» был таким же, как сотни других бюджетных заведений: здесь не лечили, здесь доживали.

— Третий этаж, — сказал Хмурый, сверяясь с коммуникатором. — Палата 12.

— Опять двенадцать, — пробормотал Денис.

— Что?

— Ничего.

На лестничной клетке между вторым и третьим этажом они наткнулись на мужчину в инвалидной коляске. Без ног. Он сидел лицом к стене и улыбался. Пусто, бессмысленно.

— Тоже игрок, — тихо сказал Хмурый. — Третья смерть. Отключили капсулу, пока он был внутри. Очнулся овощем.

— Он улыбается.

— Это не улыбка. Это спазм. — Хмурый отвернулся. — Пошли.

Палата 12 находилась в конце коридора. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился монотонный писк кардиомонитора. Денис постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь и заглянул внутрь.

Маленькая комната на четыре койки. Две пустые. На третьей — девушка. Лет шестнадцати, худая, с запавшими щеками и закрытыми глазами. Катетер в руке, трубки к пластиковому мешку, на тумбочке потрёпанная плюшевая панда с оторванным ухом.

Рядом с кроватью, на жёстком стуле, сидел парень.

Он не обернулся звук шагов. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Короткие чёрные волосы, тонкая шея, дешёвый спортивный костюм с вытянутыми коленями. На запястье — потрёпанный браслет из чёрных ниток. Пальцы сцеплены в замок, локти на коленях. Вся поза — закрытая, напряжённая, как у зверя перед прыжком.

— Туман? — спросил Денис.

Парень медленно повернул голову.

И улыбнулся.

Денис почувствовал, как по спине пробежал холод. Улыбка была идеальной — белые ровные зубы, приподнятые уголки губ, никакой агрессии. Такие улыбки показывают на рекламе зубной пасты. Но глаза... глаза не улыбались. Они были чёрными — не карими, не тёмно-карими, а именно чёрными, как нефть, как дёготь, как та пустота, которая остаётся после пожара. И в этой пустоте Денис увидел то, что не смог описать словами: бездну..

— Кто вы? — спросил Туман. Голос — спокойный, даже вежливый.

— Меня зовут Денис. Это Хмурый. Мы собираем команду для «Кровавого офсайда». Мне нужен нападающий.

Туман перевёл взгляд на Хмурого, потом снова на Дениса. Улыбка не исчезла.

— Я не играю в командах, — сказал он. — Последний капитан, который меня нанял, теперь ест через трубочку.

— Знаю, — Денис кивнул на девушку на койке. — Но я вижу, что у тебя есть причины здесь играть.

Туман медленно встал. Движения — плавные, экономные. Ни одного лишнего жеста.

— Ты не знаешь моих причин, — сказал он.

— Тогда расскажи.

— Не твоё дело.

— Становится моим, если ты будешь играть в моей команде. — Денис не отводил взгляд. — Я должен знать, на что ты способен и чего от тебя ждать.

Туман сделал шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра.

— А ты? — спросил он. — Ты готов рассказать о себе?

— Сестра в заложниках у букмекеров. Если я не выиграю, ей отключат инсулин. Умрёт через неделю.

Туман на секунду замер. Улыбка чуть дрогнула.

— И ты ради неё готов играть с психопатами?

— Если это единственный шанс.

Туман посмотрел на Хмурого, который стоял в дверях, сложив руки на груди.

— А ты? — спросил он. — Тоже играешь ради родных?

— Дочь. Лейкемия, — коротко ответил Хмурый.

— Значит, у всех нас есть кто-то на той койке, — Туман кивнул на девушку.

Денис посмотрел на неё. Худая, бледная, с короткими волосами — видимо, обрили, чтобы удобнее было подключать аппараты. Лицо — спокойное, почти безмятежное. Только под глазами синева.

— Сестра? — спросил он.

Туман не ответил. Он подошёл к кровати и поправил одеяло. Движения — нежные, почти ласковые. Денис не ожидал такой нежности от человека, которого называли психопатом.

Четвёртая минута

43 часа 36 минут до закрытия регистрации. Отель «Электрон». Москва, Варшавское шоссе.

Отель «Электрон» не был похож на место, где живут люди. Он был похож на памятник тем, кто уже не надеялся.

Девятиэтажная коробка из серого панельного бетона — такие строили в семидесятых для рабочих завода «Электрон». Завод сгорел в две тысячи двадцать пятом, рабочие разъехались, а здание сдали под капсульный хостел. Теперь здесь обитали те, у кого не было денег даже на комнату в общаге: бывшие заключённые, должники букмекеров, игроки между смертями.

Денис смотрел на фасад и чувствовал, как бетон давит на плечи. Окна были узкими, как бойницы. В некоторых горел свет — тусклый, жёлтый, похожий на агонию ламп накаливания. В большинстве — чернела пустота. Ни штор, ни жалюзи. Только грязное стекло и пустота.

— Девятый ряд, — сказал Хмурый, выключая двигатель. — Самый дешёвый. Капсулы там стоят пятьсот рублей в сутки. Вместе с подключением к нейросети.

— Пятьсот? — Денис не поверил. — Это меньше, чем чашка кофе.

— Потому что капсулы там старые, двадцатого года. Прошивка не обновлялась. Если у тебя случится эпилептический припадок во время игры, система не вызовет скорую. Ты просто сдохнешь в пластиковом гробу. И никто не узнает, пока запах не пойдёт.

— И он там живёт?

— Уже год. — Хмурый достал сигарету, но не закурил — только помял в пальцах. — Говорят, у него была девушка, которая за ним ухаживала. Японка, пилот капсулы. Красивая. Он её выгнал. Сказал, что не хочет быть обузой. Теперь она приходит по субботам, оставляет еду под дверью. Он не открывает.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Здесь все всех знают, — Хмурый выбросил сигарету. — Сплетни — единственная валюта, которая не обесценивается.

Они вышли из машины. В лицо ударил ветер — холодный, промозглый, с запахом гаража и кошачьей мочи. Денис поднял воротник куртки и поёжился. Не от холода — от предчувствия.

Внутри отель оказался ещё хуже, чем снаружи.

Коридор первого этажа напоминал желудок больного животного: узкий, тёмный, с влажными стенами. Линолеум был прорван в нескольких местах, и из дыр торчала вата — грязная, спрессованная, похожая на трупный мох. Стены когда-то были белыми, но теперь покрылись жёлтыми разводами — то ли от протечек, то ли от времени, то ли от человеческого пота, который впитался в краску за десятилетия.

Под потолком гудели лампы дневного света. Их ровный, мёртвый гул напоминал Денису жужжание мух над падалью. Он слышал этот звук в хосписе, где лежала сестра Тумана. И там, и здесь он означал одно: надежда умерла, но забыла уйти.

— Девятый ряд, — повторил Хмурый, показывая на лестницу. — Лифт не работает.

— Девять этажей?

— Хочешь собрать команду — иди пешком. Или ты думал, что гении живут в пентхаусах?

Они начали подниматься. Ступеньки были бетонными, стёртыми миллионами ног. На каждой площадке — запахи: на второй — дешёвого табака, на третьей — жареной картошки, на четвёртой — мочи и аммиака. На пятой к стене был приклеен листок: «Сдаётся капсула. Недорого. Звоните». Телефон был вырван.

— Сто тридцать семь до третьего, — сказал Денис, сбивая дыхание. — Ещё двести четыре до девятого.

— Ты считаешь ступеньки?

— Отвлекаюсь.

— От чего?

— От запаха.

Хмурый не ответил. На площадке между пятым и шестым они наткнулись на спящего бомжа. Он лежал поперёк лестницы, укрытый газетами, и даже не пошевелился, когда Денис перешагнул через него. На секунду Денису показалось, что бомж не спит, а мёртв. Но потом газеты вздыбнулись — дыхание. Живой. Пока.

— Здесь все так живут? — спросил Денис, когда они поднялись на седьмой.

— Не все. Кто-то живёт на улице. — Хмурый не запыхался. Его лицо оставалось бесстрастным, как у человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. — Кай выбрал этот ад, потому что ему всё равно. Он не выходит из капсулы по двадцать часов в сутки. Комната ему нужна только для того, чтобы какать и мыться. А с мытьём у него проблемы — он не может сам.

— Кто ему помогает?

— Никто. Он научился управлять инвалидной коляской ртом. Есть специальный джойстик. Ты увидишь. — Хмурый поморщился. — А для остального... Не думай об этом.

Денис постарался не думать. Но мысль о том, что человек годами живёт в собственных экскрементах, потому что некому помочь, застряла в голове, как заноза.

Девятый этаж встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в библиотеке или в церкви. А той, которая бывает в морге. Здесь даже звук шагов казался приглушённым, будто стены впитывали его, как губка — кровь.

Коридор был длинным и узким, с дверями через каждые три метра. Двери были дешёвыми, фанерными, крашенными дешёвой коричневой краской. На каждой — номер, выведенный маркером. Кое-где номера были подписаны от руки: «9.12», «9.07», «9.03». Некоторые двери были открыты, и за ними Денис видел комнаты-кладовки: капсула, стул, грязные простыни. Никаких личных вещей. Никаких фотографий. Люди здесь не жили — они доживали.

Из-за одной двери доносился кашель — сухой, надрывный, с хрипом. Из-за другой — монотонный голос телевизора. Кто-то смотрел старый фильм про любовь. Денис не знал, что хуже: кашель умирающего или фальшивая нежность из динамиков.

— Комната 9.12, — сказал Хмурый. — Опять двенадцать.

— Судьба, — тихо ответил Денис. — Или насмешка.

Он подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Внутри раздался противный треск — динамик был сломан. Денис постучал кулаком. Древесностружечная плита глухо отозвалась.

— Кай Аоки? Меня зовут Денис. Я по поводу «Кровавого офсайда».

Тишина.

Он постучал ещё раз, сильнее.

— Я знаю, что ты внутри. Соседи сказали.

Враньё. Соседи ничего не говорили. Но Денис знал, что парализованный человек не может быстро уйти. Если Кай не открывает, значит, он не хочет разговаривать. Или не может. Или проверяет.

— Убирайся, — раздался голос из-за двери. Тихий, с лёгкой хрипотцой — как у человека, который говорит сам с собой чаще, чем с другими. — Я не играю в командах.

Пятая минута

40 часов и 52 минуты до закрытия регистрации. Женская колония №7. Московская область, посёлок Белые Столбы.

Колония встретила их запахом, который Денис никогда не забудет.

Не карболки и не страха — чем обычно пахнут тюрьмы в фильмах. А запахом раскалённого бетона, ржавой арматуры и чего-то сладковато-гнилостного, что он не мог определить. Возможно, это была кровь. Возможно — старая канализация. А возможно — сама смерть, которая здесь жила так долго, что пропитала каждый камень, каждую трещину в асфальте, каждую решётку.

Здание напоминало серый прямоугольный саркофаг. Ни окон на первом этаже, ни решёток — только глухие стены с выщербинами от пуль. Второй этаж имел узкие бойницы, затянутые арматурной сеткой. Третий — наблюдательные вышки с прожекторами, которые сейчас не горели. Ворота были распахнуты настежь, и возле них стояли два бронетранспортёра с гербом Федеральной службы исполнения наказаний. Красные буквы на броне: «ФСИН. ГРУППА ЗАХВАТА». Люди в чёрных бронежилетах с закрытыми лицами перезаряжали автоматы.

— Опоздали, — сказал Хмурый, выключая двигатель. — Спецназ уже здесь.

— Или вовремя, — ответил Денис. Голос его сел. Он чувствовал, как сердце колотится о рёбра. — Если её ещё не убили.

Он смотрел на бронетранспортёры и думал: «Зачем я сюда приехал? Эта женщина убила двух человек. Головой. Что я ей скажу? „Пойдём играть в футбол“? Она размозжит мне череп, даже не поморщившись».

Пальцы, сжимавшие коммуникатор, дрожали.

Он вспомнил Катю. Сестру. Её последнее сообщение: «Я верю в тебя, брат». Вспомнил Тумана, который улыбался, рассказывая, как убивает сестру каждым голом. Вспомнил Кая в его капсуле-гробу, парализованного, но готового сжечь свой мозг ради одной голевой передачи. Вспомнил Хмурого, который потерял память, но носил в кармане фото дочери.

«У них нет выбора. У меня нет выбора. Значит, надо идти».

Он выдохнул и открыл дверцу.

— Пошли.

Навстречу им шагнул лейтенант — молодой, с квадратной челюстью и глазами, которые видели слишком много за свои двадцать пять. Бронежилет, автомат на груди, на поясе — электрошокер и баллончик с нервно-паралитическим газом. На рукаве — нашивка с черепом и надписью «СМЕРТЬ БЕЗОПАСНИКАМ».

— Колония закрыта на карантин. Посторонним вход воспрещён.

— У меня пропуск, — Денис достал голографический бейдж, который дал ему Эдгар. — Представитель «Цифрового тотализатора». Мне нужно поговорить с заключённой Рейес.

Лейтенант взял бейдж, поднёс к считывателю на запястье. Машина пискнула зелёным. Он поднял глаза на Дениса — холодные, оценивающие.

— Проходите. Но без оружия. И если она вас убьёт — это ваши проблемы.

— Она вряд ли убьёт, — сказал Хмурый. — Она вратарь, а не киллер.

— Сегодня утром она убила двух охранников, — лейтенант посмотрел на Хмурого. — Головой. Без оружия. Так что не обольщайтесь.

Он посторонился, пропуская их внутрь.

Внутренний двор колонии напоминал поле боя после артобстрела.

Асфальт был залит водой из пожарных шлангов — она стекала в ливневую решётку, унося с собой клочья газет, окурки и что-то тёмное, похожее на засохшую кровь. В воздухе висела взвесь слезоточивого газа, которую разгоняли огромные вентиляторы. Глаза щипало, горло драло, как будто наждачкой.

По углам лежали разбитые дубинки, разорванные каски, чьи-то ботинки. На стене белой краской было выведено: «Соня — наша маска». Кто-то добавил сверху: «Сдохни, мусор». Ещё выше — крупные буквы: «НАСТЯ ЖИВА». Кто-то зачеркнул слово «ЖИВА» и написал «БЫЛА».

— Она одна против всех? — спросил Денис у лейтенанта. Голос прозвучал глухо — газ сжимал лёгкие.

— Не одна. С ней два десятка женщин. Забаррикадировались в спортзале. Требуют пересмотра приговоров и «Запрос на воскрешение» для своей подруги, которая умерла вчера от передозировки. Но главная — она.

— И вы не можете их выбить?

— Можем, но не хотим. — Лейтенант поморщился. — Если мы штурмуем спортзал, погибнут женщины. А нам нужны живые — они играют в тюремной лиге на букмекеров. Мёртвые не приносят денег.

— Значит, вы ждёте, пока они сдадутся?

— Ждём. Или пока кто-то не уговорит их сдаться. — Он посмотрел на Дениса. — Вы тот самый «кто-то»?

— Похоже на то.

— Тогда идите. Спортзал в конце коридора. Только не делайте резких движений. Они стреляют из самодельных арбалетов. Один такой болт пробивает бронежилет.

— А если без бронежилета?

— Тогда навылет.

Денис сглотнул.

Коридор, ведущий к спортзалу, был тёмным и узким.

Лампы разбиты — кто-то расстрелял их из арбалета или просто разбил камнями. Осколки стекла хрустели под ногами. По полу были разбросаны гильзы — маленькие, медные, блестящие в свете фонарика. На стенах — кровавые отпечатки ладоней. Кто-то шёл здесь, опираясь на стены, истекая кровью. Или волок раненого.

Денис считал шаги, чтобы отвлечься от запаха газа, который проник и сюда.

Двадцать семь до поворота. Ещё двенадцать до двери.

— Ты уверен, что хочешь туда? — спросил Хмурый. — Она убила двух человек. Головой.

— Если она сможет защитить наши ворота, я готов рискнуть.

— Головой?— Усмехнулся Хмурый.

— В переносном смысле.

Денис остановился перед дверью. Она была завалена шведскими стенками, матами и обломками скамеек. Сквозь щели пробивался тусклый свет — внутри горели какие-то лампы, может быть, аварийные. Из-за двери доносились голоса — женские, напряжённые. Кто-то плакал. Кто-то молился.

«Я не могу», — подумал Денис. — «Я не могу туда зайти. Она убьёт меня. Или те женщины с арбалетами. Катя останется без брата. Команда — без капитана».

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взором возникло лицо Кати. Улыбающееся. Три года назад, до болезни. Они на стадионе «Спартак», она держит за руку, кричит: «Денис, смотри, как он бьёт!» Он тогда играл в юношеской лиге, был счастлив. Не знал, что через год его выгонят, а через два Катя попадёт в лапы букмекеров.