Смерти больше нет

Глава 1. Виктор. Мир рухнул

2228 год город Скайтек-Сити 09:05

Огромный зал конференц‑центра «Эра» был заполнен до отказа. Ряды кресел, заполненные учёными в строгих костюмах, журналистами с электронными блокнотами, проецирующими голографические заметки прямо в воздухе, и камерами с ИИ‑ассистентами, автоматически выбирающими лучший ракурс, молодыми исследователями с горящими глазами, все взгляды были прикованы к сцене. В воздухе витал запах полированного дерева, кофе из буфета, настоящего свежесваренного, и едва уловимый аромат парфюма, усиленный наноароматизаторами последнего поколения.

Над залом парили дроны‑операторы, бесшумно скользя между рядами и передавая изображение на гигантские голографические экраны, висящие под потолком. Где‑то в углу мерцал виртуальный помощник в виде полупрозрачной девушки, она анализировала настроение аудитории, фиксируя уровень заинтересованности и скептицизма.

Виктор Дайнер стоял у трибуны, нервничая перед выступлением. Он был ученым, и такие выступления давались ему с трудом. Под его глазами легли тёмные круги после бессонных ночей, но взгляд ясный немного с безумием. Он слегка поправил нейроинтерфейсный микрофон, который улавливал не только голос, но и микроколебания тона, усиливая убедительность речи, скрывая его волнение. Проведя рукой по тёмным волосам с проседью, он глубоко вдохнул.

— Коллеги, друзья, гости, доброго всем дня. Мы собрались тут, чтоб запечатлеть, что-то невероятное, не стану вас томить ожиданием. И прежде, я хочу задать вам вопрос. Что, если человечество однажды узнает, что такое смерть на самом деле? Не как конец, а как порог — переход в иное состояние?

Он коснулся сенсорной панели с тактильной обратной связью — при каждом касании пальцы ощущали лёгкую вибрацию подтверждения. На огромном экране за его спиной появился первый слайд: абстрактная схема энергетических потоков, напоминающая нейронную сеть, но с необычными вспышками на концах линий. Виктор провёл пальцем по панели, перелистывая слайд. Теперь на экране появилась диаграмма с пиками активности мозга в момент биологической смерти, резкие, чёткие всплески, повторяющиеся с математической точностью. Данные дублировались в дополненной реальности, каждый в зале мог вывести их на свои контактные линзы или наручные проекторы.

В зале зашептались. Журналисты застучали по гибким клавиатурам, встроенным в рукава пиджаков, кто‑то начал настраивать камеру с автономным ИИ, ловя крупный план Виктора. Молодая репортёрка в первом ряду подняла руку её электронный блокнот уже был испещрён торопливыми заметками, а рядом с головой парил мини‑дрон, записывающий интервью в режиме реального времени.

— Простите, вы говорите о бессмертии? О вечной жизни?

Виктор слегка улыбнулся, едва заметная, усталая улыбка. Он перелистнул слайд: теперь на экране были сопоставлены данные разных экспериментов, графики накладывались друг на друга, образуя единую закономерность. Данные тут же синхронизировались с облаком и стали доступны всем участникам конференции.

— Нет. Я не говорю о вечной молодости. В нашем мире ничто не бывает вечным — это закон, который мы не в силах отменить. Но что, если мы научимся обходить смерть не через продление жизни, а через понимание её истинной природы?

Учёный в круглых очках на третьем ряду поднял руку. Его брови были сведены к переносице, пальцы нервно постукивали по подлокотнику умного кресла.

— То есть вы предлагаете какую‑то форму реинкарнации? Религиозные концепции?

Виктор покачал головой, его лицо стало серьёзным. Он снова коснулся панели на экране возникла сложная трёхмерная модель, показывающая переход энергии от биологической структуры к некоему полю. Модель можно было вращать жестами или мысленными командами через нейроинтерфейс.

— Не в том мифологическом смысле, к которому мы привыкли. Я говорю о реальности, которую мы можем изучить и, возможно, даже контролировать. Что, если смерть — это не точка, а запятая? Не финал, а начало новой главы в совершенно ином измерении и реальности?

Молодая исследовательница в заднем ряду подняла руку. Её глаза горели любопытством, пальцы сжимали стилус с биодатчиками.

— Но как это технически возможно? Вы говорите о сознании? О какой‑то форме переноса информации?

Виктор сделал шаг вперёд, ближе к краю сцены. Его голос стал тише, но каждое слово звучало отчётливо, проникая в сознание слушателей. Звуковая система зала автоматически усиливала интонации, делая речь ещё более убедительной.

— Да. Представьте: сознание — это не просто электрохимические процессы в мозге. Это структура, которая может существовать за пределами тела. Мы уже фиксируем аномальные энергетические всплески в момент биологической смерти. Не случайные выбросы, а упорядоченные паттерны. Что, если это не «угасание», а переход?

Скептик в сером костюме на галерке громко хмыкнул. Его руки были скрещены на груди, а лицо выражало откровенное недоверие. На запястье у него мигал индикатор стресса — встроенный в костюм датчик отметил всплеск скептицизма.

— Вы хотите сказать, что мы можем «записать» смерть? Управлять ею? Это звучит как фантастика!

Виктор улыбнулся шире теперь в улыбке читалась лёгкая насмешка над самим собой и над ситуацией. Он перелистнул слайд: на экране появились данные лабораторных тестов, подписи учёных, даты экспериментов. Система верификации тут же подсветила подлинность документов зелёным.

— Ещё недавно колонизация Марса тоже была фантастикой, а теперь там уже живет тысяча человек. Мы не говорим о том, чтобы отменить смерть. Мы говорим о том, чтобы понять её механизм.

Профессор в сером костюме, сидевший в первом ряду, наклонился вперёд, его пальцы сплелись в замок.

— Допустим, вы правы. Но готовы ли люди к такому знанию? Что будет с обществом, если мы узнаем, что смерть — это не конец?

Виктор задумался на секунду. Его взгляд скользнул по залу по напряжённым лицам, по камерам с автономными ИИ, по блокнотам с голографическими заметками. Он сжал губы, потом ответил твёрдо, глядя прямо в глаза профессору:

Глава 2. Рида. Новая Эра.

Скайтек-Сити 2230 год.

Рида шла по улице, погружённая в свои мысли, и слушала музыку в старом плеере 2020 года маленьком, с сенсорными кнопками и небольшим экраном. В ушах у нее были проводные наушники, которые она бережно хранила: в 2230 году такие были редкостью, даже антиквариатом. Ей нравилось ощущение прошлого, осязаемость вещей в отличие от вездесущих нейроинтерфейсов, голограмм и виртуальных помощников, которые окружали её повсюду. Мир был настолько зависим от этих устройств, что даже одежда, была снабжена датчиками и сканерами.

Мир 2230 года казался Риде слишком быстрым, слишком цифровым. Над головой скользили беспилотные аэротакси и дроны‑курьеры, фасады зданий переливались динамичными голограммами, а пешеходы вокруг шли, глядя не под ноги, а в проекцию дополненной реальности перед глазами. Повсюду мелькали голографические рекламные баннеры, которые подстраивались под интересы прохожих, они не только показывали картинки, но и распыляли запахи рекламируемого товара. В воздухе витал лёгкий запах озона от работающих антигравитационных платформ и ионных очистителей воздуха.

Голографические проекции заполняли пространство: на стенах зданий, над дорогами, прямо в воздухе — везде красовалась последняя модель шлема искусственной реальности. Рекламный модуль активировался при приближении человека, и синтезированный женский голос с безупречной интонацией произносил заученную фразу:

— Окунитесь в новый мир реальности «Иллизиум», в котором вы можете быть тем, кем давно мечтали…

Рида поморщилась. Она знала эту фразу наизусть. Десятки раз в день, изо дня в день. Мир будто сговорился заставить поверить людей, что «Иллизиум» — единственный выход из всех ситуаций.

Она сделала музыку громче, не в силах уже выносить этот голос. Заиграл свежий трек релиз от нейросетей, он прошел фоном: идеальные, но пустые. Но вот зазвучали аккорды «Дарк‑Холла» и по спине пробежали мурашки. В этой музыке была шероховатость, дыхание, ошибка. То, чего не мог создать алгоритм. То, что напоминало о жизни.

Она свернула в тихий переулок, где современные технологии отступали перед атмосферой старины, и остановилась перед витриной своего магазина в котором подрабатывала после занятий, вот уже как год. Она тяжело вздохнула: «Наконец-то, тишина». Ну или то, что можно было назвать тишиной, в огромном мегаполисе. Вывеска перед ней гласила: «Реликвии Времени» здесь продавали вещи с 2020 года и выше: книги с бумажными страницами, механические часы, диски, компьютеры, старые смартфоны, фотоаппараты и многое другое.

Зайдя внутрь, Рида вдохнула знакомый аромат смесь старого дерева, кожи и пыли веков. Хозяин магазина, Альфред Моррис, стоял у витрины с винтажными фотоаппаратами. На нём был яркий малиновый пиджак, который он надевал почти каждый день, а седые усы аккуратно подкрашены в более тёмный оттенок — это стало его своеобразной визитной карточкой.

На лацкане пиджака Альфреда тускло поблескивал значок, знак бесконечности ∞. Этот символ был запрещён уже три поколения, но Альфред носил его открыто.

Рядом, чуть ниже, мерцала крошечная голограмма листка плюща, тайный знак диссидентов, тех, кто ещё помнил, что значит чувствовать. Элен, его жена, носила такой же спрятанный под воротником блузки.

Они оба были диссидентами — последователями «Сингулярной Веры», редкой и почти забытой. Потому‑то Альфред и тянулся к старым вещам: потрёпанным книгам, предметам ручной работы, всему, что хранило дух ушедших времён.

Сингулярная Вера не знала храмов и текстов. Её суть в простых истинах, чуждых пуристам: право на человеческую ошибку. Вдохновение в живой природе: шелесте листьев, запахе земли после дождя, тепле настоящего огня; Разговоры без аудиофиксации единственная возможность говорить свободно, не боясь метки «потенциально опасно»; Бумажные книги (особенно до Эпохи Сети) связь с миром, где жили по велению сердца, а не по прогнозам.

Большинство же исповедовало «Путь Алгоритма», называя своего бога Оптитумом. Их называли пуристами, они почитали ИИ как божество: Главный Оракул для них воплощение абсолютной логики. Его решения не оспаривались, оптимальность ставилась превыше всего. Эмоции и интуиция считались сбоями, их нужно было корректировать, а все данные, загружать в общую сеть.

Жизнь пуристов подчинялась правилам: утренняя синхронизация подключение к сети за рекомендациями; решения, от выбора профессии до партнёра по жизни.

В 14 лет, инициация: подключение к Главному Оракулу и получение «жизненного маршрута» под тип личности.

К ужасу самой Риды, ее родители были Пуристами, она же была им по неволе. Пурист из нее был ужасный, она не соблюдала правила, отчего Оптитум постоянно присылал ей выговоры.

— А, Рида, девочка моя! — обрадовался Альфред, увидев её. — Как раз вовремя. Сегодня мы с Эвелин отправляемся в нефритовые пещеры помнишь, я рассказывал? Говорят, там до сих пор сохранились древние наскальные рисунки, которым больше трехсот лет.

Рида улыбнулась и протянула ему чашку его любимого напитка настоящего чая, заваренного по старинному рецепту не синтезированного, а из настоящих чайных листьев, которые Альфред очень любил. Она всегда перед работай забегала в кофейню за ним. Альфред же тоже часто баловал ее, оставляя кучу снеков для нее на рабочем месте.

— Звучит волшебно, мистер Моррис. Передавайте привет миссис Морис.

— Обязательно! — он сделал глоток и блаженно прикрыл глаза, словно наслаждаясь не только напитком, но и моментом. — Кстати, она спрашивала про тебя хочет снова пригласить на ужин.

Рида улыбнулась. Приглашения от Морисов были для нее чем‑то вроде маленького праздника: раз в месяц, на выходных она оказывалась у них за ужином, в атмосфере домашнего уюта и искренней заботы. Которой в ее родной семье, ей так не хватало.

Ей искренне нравились Морисы, пара, излучавшая доброту и тепло, несмотря на выпавшие испытания. Миссис Морис не могла иметь детей, а дорогостоящая искусственная утроба оказалась им не по карману. Но вместо того чтобы утонуть в горечи, они выбрали другой путь — жить полной жизнью, отдаваясь своим увлечениям.

Глава 3. Виктор/Прошлое. Испытание «Смерти нет-19»

За пол года до катастрофы. Скайтек-Сити, здание «ЭОН Технологии»

Виктор стоял у панорамного окна лаборатории, за которым раскинулся вечерний Скайтек‑Сити: мерцающие неоном небоскрёбы, потоки летающих машин, голографические вывески, танцующие в сумеречном небе. На минуту он мысленно переместился к своей семье, к тем, кого видел так редко.

Старшая дочь, Амелия, ей уже двадцать пять, не появлялась дома два года. Она обосновалась в Аквасити и строила впечатляющую карьеру космо‑врача. Амелия и её муж Эрик звонили каждый день, короткие видеозвонки с борта орбитальной станции или из клиники на дне океана, но эти мгновения не могли утолить тоску Виктора. Он всё равно скучал остро, по‑настоящему.

Скучал он и по младшей дочери, Риде, которой недавно исполнилось двадцать. Та училась на третьем курсе Литературного университета и старалась навещать родителей каждые выходные. Но даже в эти редкие дни Виктор не всегда мог быть дома: эксперименты, отчёты, ночные смены в лаборатории съедали время, как ненасытный зверь.

И, конечно, он скучал по своей любимой Неллин, женщине, которую выбрал ещё в старшей школе. Она была невероятно красива тогда и осталась такой же сейчас. В современном мире молодость удавалось сохранять куда дольше: технологии, биокоррекция, персонализированная медицина… Неллин выглядела почти так же, как её взрослые дочери. Всё тот же озорной блеск светлых глаз, почти белые волосы, струящиеся по плечам, и тот самый заразительный смех такой звонкий, будто хрустальные колокольчики.

Виктор глубоко вздохнул, вглядываясь в огни города. Где‑то там, за этими огнями, были его близкие люди, ради которых он работал, стремился, жил. И мысль об этом, пусть на мгновение, согрела его посреди холодного свечения лаборатории.

В кресле напротив сидел доброволец, Ксавьер Фолл, мужчина лет пятидесяти с измождённым лицом и усталыми, но живыми глазами. Диагноз был неутешительным: неизлечимая нейродегенеративная болезнь. Фоллу осталось пара месяцев жизни, и он был рад стать добровольцем.

Рядом с Виктором, у консоли с мониторами, сосредоточенно следила за показаниями Анна Волкова. Её пальцы порхали над сенсорной панелью, корректируя параметры считывания лёгкие касания оставляли едва заметные блики на глянцевой поверхности. Позади, у стендов с оборудованием, тихо переговаривались лаборанты: Майя настраивала систему жизнеобеспечения, проверяя каждый клапан и датчик с маниакальной тщательностью, а Лиам проверял калибровку микроиглы, тончайшего инструмента, который вскоре проникнет в мозг пациента. В воздухе витал лёгкий запах озона и стерильности, характерный для лабораторий высшего класса.

— Вы делаете огромный вклад в науку, — тихо произнёс Виктор, поворачиваясь к Ксавьеру. Его голос прозвучал чуть хрипло, будто он сам только что принял непростое решение. — Возможно, это изменит всё, что мы знаем о сознании и смерти.

Ксавьер слабо улыбнулся, его улыбка вышла натянутой, но искренней:

— Умирать никому не хочется. Но если это поможет другим… пусть будет так.

Анна опустила взгляд от экрана. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти материнское, когда она посмотрела на мужчину и сказала:

— Ксавьер, все системы готовы. Мы будем рядом на каждом этапе. Вы не останетесь один — даже там.

Виктор кивнул, подошёл к консоли и проверил финальные данные. На главном экране мерцали графики: линии биения сердца пульсировали в такт реальному ритму, активность мозга отображалась в виде разноцветных волн, температура тела держалась в норме.

— Суть эксперимента «Смерти нет‑19» в следующем, — начал он, возвращаясь к собеседнику. — Мы остановим ваше сердце на строго контролируемый период. В это время специальная микроигла, которую Лиам подготовил, будет считывать активность участка мозга, отвечающего за память и самосознание. Мы хотим зафиксировать, что происходит с сознанием в момент клинической смерти и после неё.

Ксавьер сглотнул, на шее дёрнулся кадык:

— То есть… я умру?

— Да, но не надолго, — подтвердил Виктор. — Майя запустит систему перезапуска сердца по сигналу. Это безопасно мы провели десятки таких симуляций. Вы первый, на ком мы тестируем эту технологию, но уверяю вас, все будет хорошо.

— Вы сказали, что эксперимент называется «Смерти больше нет‑19»… А что было с предыдущими добровольцами? — голос Ксавьера дрогнул.

Виктор и Анна переглянулись. Анна скривила гримасу и покачала головой, её пальцы на мгновение замерли над панелью. Виктор вздохнул и подошёл ближе к Ксавьеру, положил руку на плечо:

— Я не хочу вам врать, Ксавьер. Из уважения к тому, что вы делаете, скажу правду. К сожалению, предыдущие эксперименты не увенчались успехом. Люди остались живы, но их забрала болезнь, которая их уже убивала.

— Они ушли без надежды… — прошептал Ксавьер, взгляд его затуманился обдумывая слова Виктора. Затем он глубоко вдохнул и покорно лёг на мягкую кушетку, которую приготовили для него.

Они тщательно подготовили пациента к эксперименту: датчики на висках неприятно холодили кожу, инъекция стабилизирующего раствора обожгла вену, а микроигла, с ювелирной точностью введённая в область гиппокампа под контролем голографического наведения, вызвала лёгкое покалывание. Анна лично проверила фиксацию электродов — её пальцы на мгновение дрогнули, когда она коснулась лба Ксавьера, словно пытаясь передать ему частицу своей уверенности в успехе столь дерзновенного предприятия.

— Начинаем, — твёрдо произнёс Виктор. Голос его звучал непреклонно, но в глубине глаз таилась нескрываемая тревога: слишком многое стояло на кону.

Монитор показал ровную линию почти сразу, как Майя ввела раствор в вену Ксавьера. Сердце покорно остановилось — будто осознавало грандиозность момента, замерло в ожидании чуда, повинуясь воле учёных.

Взоры всех присутствующих, исполненные напряжения и затаённой надежды, приковались к экрану, где фиксировались малейшие изменения. Сперва — лишь абсолютная тьма: вязкая, давящая, бесконечная, то как выглядит сама смерть. Несколько долгих, тягучих секунд, в течение которых, казалось, само время остановилось, каждый в лаборатории затаил дыхание. А затем, яркая вспышка, ослепительная, подобно взрыву сверхновой. И спустя ещё несколько мгновений пациент открыл глаза но уже не в стерильных стенах лаборатории.

Глава 4. Рида. Скайтек-Сити

Скайтек-Сити словно онемел. Аэротакси, зависшие в небе в момент отключения электроники, рухнули на улицы где‑то вдали до сих пор слышались глухие удары и треск ломающихся конструкций. Голографические рекламные баннеры погасли, оставив после себя лишь тёмные прямоугольные пятна на фасадах. Беспилотные дроны‑курьеры валялись на тротуарах, как странные металлические насекомые. Дома, лишившиеся подсветок, выглядели ужасно, серые фасады показывали свою старую штукатурку, которая еще и осыпалась после землетрясения.

Воздух наполнился криками, руганью, не было даже сигналов аварийных сирен. Улицы наполнились страшной тишиной, которую люди не слышали уже давно. Люди, привыкшие полагаться на ИИ‑ассистентов и Оптитума, растерялись. Многие стояли на месте, бессмысленно глядя перед собой их импланты и коммуникационные браслеты больше не работали. «И куда привел нас ваш бог?— думала Рида. —Вездесущий, а катастрофу не предвидел».

Рида двинулась вперёд, осторожно обходя обломки. По мере того как она углублялась в город, картина становилась всё мрачнее.

У супермаркета на углу собралась толпа. Сначала Рида подумала, что люди ждут помощи, но вскоре поняла: они грабили магазин. Стеклянные двери были разбиты, из проёма выбегали мужчины и женщины с охапками продуктов, коробками синте‑мяса, бутылками воды. Кто‑то тащил бытовую технику, которая скорее всего теперь будет бесполезна. «Каким бы современным обществом мы ни были, каждый раз когда что-то происходит, мы превращается в зверей». С грустью подумала Рида.

— Стойте! — кричал охранник у входа с уже разбитой губой размахивая битой. — Это частная собственность!

Но его никто не слушал. Толпа напирала, и вскоре охранник отступил, поняв, что один не справится.

Рядом, у аптеки, разворачивалась похожая сцена. Люди ломали витрины, хватали всё подряд: лекарства, биосенсоры, аптечки первой помощи. Рида заметила женщину с ребёнком на руках — та, дрожащими руками, пыталась найти жаропонижающее.

На перекрёстке группа подростков перевернула автономный фургон с едой. Они смеялись, разбрасывая упаковки снеков, пока старший из них не заорал:

— Хватит дурачиться! Набирайте, сколько унесёте!

Рида ускорила шаг. Она старалась держаться подальше от скоплений людей, выбирая боковые улицы и переулки. Но и здесь царил хаос: машины, застрявшие посреди дорог, застыли как статуи. Некоторые владельцы пытались катить их в ручную.

Люди, сбившиеся в кучки, обсуждали что‑то на повышенных тонах кто‑то предлагал идти к окраинам города, кто‑то настаивал на том, чтобы занять оборону в ближайшем здании. Кто-то все же верил, что Оптитум оживет.

Дети, плачущие от страха, их родители растерянно гладили их по головам, не зная, что сказать.

Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на разрушенные улицы. Рида почувствовала, как устали ее ноги, она шла уже несколько часов, петляя между завалами и обходя опасные районы. В животе урчало: последний раз она ела в обед, а магазины теперь были либо разграблены, либо забаррикадированы хозяевами, или и вовсе опасны.

Наконец, вдали показались жилые башни района «Платформа Ω» — высокие, серебристые, с панорамными окнами. В одной из них, на 45‑м этаже, жили её родители. Рида прибавила шагу.

Рида уже два года жила в университетском общежитии, вынужденная самостоятельность, ставшая новой реальностью. Университет стоял так далеко от родного дома, что поездка к родителям превращалась в целое приключение: три пересадки, долгие часы в дороге и неизменное чувство лёгкой тоски по привычному уюту.

В этот момент она вдруг отчётливо вспомнила свою старую комнату. Cолнечный луч, пробивающийся сквозь занавески по утрам, запах выпечки из автокухни… А ещё, она подумала о своих шумных, но таких родных соседок по блоку. В груди защемило от тревоги: как они там? Всё ли у них в порядке?

Добравшись до подъезда, она вздохнула с облегчением, здание выглядело целым. Но когда она подошла к лифтам, сердце упало: все кабины замерли на разных этажах, панели управления не горели.

«Лифты не работают», — подумала она с досадой. — «Придётся идти пешком».

Лестница начиналась сразу за турникетом. Рида толкнула тяжёлую дверь и оказалась в полутёмном пролёте. Здесь пахло бетоном и металлом, а тишина казалась почти осязаемой после уличного гвалта.

Она начала подъём. Первые десять этажей дались легко. Рида шла быстро, перепрыгивая через ступеньку. Но уже на 15‑м этаже дыхание сбилось, ноги налились тяжестью. На 20‑м она остановилась передохнуть, прислонившись к стене. Внизу, в шахте лифта, что‑то глухо заскрипело, возможно, кабина сдвинулась с места. Рида вздрогнула и поспешила дальше.

На 30‑м этаже она заметила следы других людей: на ступеньках валялись пустые бутылки, обрывки одежды, чей‑то разбитый коммуникатор. Кто‑то уже прошёл этим путём до неё.

35‑й, Рида вытерла пот со лба. Руки дрожали, в боку кололо. Она сжала зубы и пошла дальше.

40‑й, осталось всего пять этажей. Она слышала, как где‑то выше раздаются голоса других людей. Сейчас встречаться с кем-то чужим, лицом к лицу, было страшно. Люди в стрессовой ситуации, были непредсказуемы.

45‑й этаж, Рида, задыхаясь, добралась до нужной площадки и постучала в дверь. Секунду спустя та распахнулась.

На пороге стояла мать, лицо в разводах слёз, под глазами тёмные круги, будто сама ночь поселилась там. От неё пахло потом и благовониями, которыми она, видимо, пыталась привести себя в порядок. Она бросилась к Риде, сжала в объятиях так, что затрещали кости, словно боялась, что дочь вот‑вот исчезнет, растворится в хаосе, поглотившем мир.

— Рида! — выдохнула мать, голос дрожал, как огонёк свечи на сквозняке. В нём слышались надрыв и отчаяние. — Я тут с ума схожу… Всё отключилось, понимаешь? Ни связи, ни света, ни… ничего. Оптитум молчит. Ты как? Не ранена?

— Я в порядке, — хрипло ответила Рида. Напряжение последних часов отпускало, но вместо облегчения в груди разрасталась тяжёлая пустота. В горле пересохло, а руки всё ещё слегка дрожали после пережитого.