Сможет ли бабочка пролететь сквозь золотое кольцо?

1 глава. Зима.

Ветер в Шереметьево-2 был не чета лондонскому. Он не заигрывал, не трепал полы одежды игривым щенком и не намекал на сырость Темзы. О нет, этот ветер, казалось, обладал сознанием вахтера советской закалки: он бил наотмашь, лез за шиворот без спроса и, казалось, намеревался проверить документы прямо сквозь слои итальянского кашемира.

Полла стояла на выходе из терминала прилета, и, признаться, вид ее был столь же неуместен в московском декабре 2002 года, сколь неуместна была бы пальма в кадке посреди Красной площади. Она была одета так, как одеваются люди, видевшие зиму лишь на рождественских открытках или из окна лимузина. Пальто цвета «кэмел» — чистейший кашемир, стоящий целое состояние, — облегало ее точеную фигуру, словно вторая кожа. Пояс небрежно, но с математически выверенным изяществом, перехватывал тонкую талию. На шее, словно дымка, покоился шелковый платок от Hermès, чьи яркие узоры кричали о весне, совершенно игнорируя серую московскую хмарь. Брюки-палаццо, широкие и струящиеся, мокли по низу, соприкасаясь с грязной снежной кашей, а на ногах красовались ботильоны из тончайшей кожи на шпильке, которая грозила сломаться при первой же встрече с наледью.

Полла поежилась. Орлиный нос ее, унаследованный от гордых предков, слегка покраснел, а большие, темные, глубокие глаза, в которых обычно плескалась уверенность наследницы империи, сейчас тревожно щурились от летящей в лицо колючей крупы.

— Такси! Девушка, такси недорого! Центр, гостиница! — на нее тут же налетела стая мужчин в кожаных куртках и меховых кепках. Они кружили вокруг, как вороны, почуявшие легкую добычу, выдыхая клубы пара и табачного дыма.

Полла брезгливо отстранилась, прижимая к себе футляр со скрипкой. Это был не просто инструмент — это было продолжение ее души, ее щит и меч, ради которого она и совершила это безумство.

Мысли ее, подгоняемые морозом, вернулись на несколько дней назад, в теплый, пахнущий сигарами и старым деревом кабинет отца в Лондоне. О, это был не разговор, это была баталия, достойная пера историков. Валид Ахматович, опираясь на свою трость с набалдашником из слоновой кости, гремел, подобно грому в горах.

— Ты ведешь себя как капризный ребенок, Полла, — цедил он, и голос его был холоднее, чем лед в стакане с виски. — Москва — это не сцена для дебютанток. Это болото. Оно проглотит тебя и не подавится.

— Я не дебютантка, папа! — кричала она, и в её голосе звенела струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я скрипачка! И если Гольденберг не услышит меня здесь, я заставлю его услышать меня там!

— Ты никуда не поедешь, Полла! — его голос, обычно холодный и спокойный, срывался на рык. — Москва — это не Лондон. Там другие законы, там опасно! Ты — дочь Амаева, ты мишень!

Она сбежала. Рационально, как ей казалось, по-взрослому. Оставила записку, полную высоких слов о предназначении и судьбе, собрала вещи и растворилась в утреннем тумане Лондона, пока Аслан, верный цербер отца, наверняка спал или совершал утренний намаз. Теперь же, стоя под свинцовым небом Москвы, Полла понимала: погоня уже началась. Аслан, этот бородатый шкаф с глазами убийцы и душой преданного спаниеля, уже наверняка нюхает воздух, пытаясь взять след. Валид Амаев не из тех людей, кто позволяет дочерям просто так исчезать с радаров.

Но отец не понимал. Никто не понимал. Для Поллы отказ Михаила Абрамовича Гольденберга, случившийся в 1998 году, стал не просто обидой. Это стало наваждением. Она помнила тот день до мельчайших деталей: запах канифоли, скрип половиц старой лондонской студии, и его глаза — грустные, мудрые, смотрящие на нее не как на музыканта, а как на красивую куклу. «Техника безупречна, дитя мое, — сказал он тогда, закрывая ноты. — Но музыки нет. Есть дрессировка. Скрипка не поет, она отчитывается. Поезжайте домой».

«Дрессировка». Это слово жгло ее четыре года. И теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, когда она чувствовала, что ее игра изменилась, стала глубже, взрослее, она не могла позволить отцу запереть ее в золотой клетке Кенсингтона.

Побег был спланирован с тщательностью, которой позавидовал бы любой военный стратег. Полла считала свой план верхом рациональности и взрослости. Она ведь не просто сбежала в ночь через окно, как героиня дешевого романа. Нет, она вывела деньги на надежные счета, забронировала (пусть и под чужими именами) площадки, изучила маршрут Гольденберга. Это была не истерика маленькой девочки, как считал отец. Это была спецоперация по завоеванию мечты.

— Мадам? Мисс? Такси н-нада? — настойчивый голос вырвал ее из воспоминаний.

Полла тряхнула головой, отгоняя наваждение. Снег усиливался. В Лондоне снегопад — это декорация. Белый пух, который красиво ложится на плечи прохожих, создавая рождественское настроение, чтобы к обеду растаять и превратиться в слякоть. Здешняя же зима производила впечатление чего-то монументального, вечного и беспощадного. Эти сугробы, казалось, лежали здесь со времен Ивана Грозного и не собирались таять никогда. Ветер был не погодным явлением, а живым существом, пытающимся выдуть из нее всю лондонскую спесь.

Она посмотрела на серую громаду города, виднеющуюся вдалеке. Где-то там, в лабиринтах заснеженных улиц, ее ждет судьба. Но Полла была Амаевой. Упрямство было у нее в крови, смешанное с безумной страстью к музыке.

— Мне нужно в гостиницу «Метрополь», — произнесла она на чистейшем русском, но с едва уловимым акцентом, который выдавал в ней человека, думающего на английском. Голос ее звучал твердо, хотя зубы готовы были начать выбивать дробь от холода.

Один из таксистов, мужчина с хитрыми глазами и золотым зубом, тут же подхватил ее чемодан Louis Vuitton, словно тот был пушинкой.

— Садись, красавица! С ветерком домчим! Для такой королевы — лучший экипаж!

Полла окинула взглядом его «Волгу», видавшую лучшие времена, но выбора не было. Мороз пробирал до костей, превращая ее уверенность в ледяную крошку.

Салон встретил её амбре, которое можно было бы запатентовать как биологическое оружие: густая смесь запаха дешевых сигарет «Ява», старой обивки и приторно-сладкого аромата картонной елочки, болтающейся на зеркале заднего вида. Полла поморщилась, но села на заднее сиденье, стараясь не касаться спинкой пальто потертых чехлов.

2 глава. Чардаш.

Ресторан «Будапешт», что уютно угнездился в одном из переулков недалеко от Садового кольца, не имел ровным счетом никакого отношения к златоглавой столице Венгрии, если не считать названия и астрономических цен на пиво. Это было заведение той особой, сугубо московской породы начала нулевых, где под одной крышей, в сигаретном угаре и звоне хрусталя, пытались ужиться европейский лоск и азиатская разнузданность. Интерьер «Будапешта» поражал воображение неподготовленного зрителя: тяжелые бархатные портьеры цвета бычьей крови соседствовали с дешевой позолотой лепнины, а массивные дубовые столы стонали под тяжестью блюд, в которых майонеза было больше, чем здравого смысла.

Здесь пахло деньгами — шальными, быстрыми, пахнущими нефтью и кровью деньгами, — а также жареным луком, дорогим парфюмом и человеческой алчностью.

У тяжелых двустворчатых дверей, отделяющих этот вертеп гастрономии от уличной стужи, стоял Руслан Орлов. Для завсегдатаев и персонала он был просто Руслан, а для особо буйных — «Болтун». Прозвище это прилипло к нему не столько из-за любви к пустопорожним беседам, сколько из-за манеры «заговаривать зубы» перед тем, как отправить оппонента в нокаут. Руслан был высок, широкоплеч и обладал той спокойной, чуть ленивой грацией хищника, который знает, что в этом лесу он не добыча. Его русые волосы были коротко острижены — дань армейскому прошлому и практичности, а голубые глаза смотрели на входящую публику с профессиональной скукой патологоанатома.

Вечер пятницы был в самом разгаре. В зале гудел человеческий улей. Оркестр, состоящий из трех потных мужчин в блестящих жилетках, терзал инструменты, пытаясь изобразить «Владимирский централ» в джазовой обработке.

В углу, за столиком у окна, назревала гроза. Гроза имела вид необъятного мужчины в малиновом пиджаке — рудименте уходящих девяностых — и с лицом, цвет которого колебался между пурпурным и синюшным. Этот гражданин, явно переоценивший вместимость своего организма по части водки «Абсолют», решил, что официант — щуплый паренек-студент — нанес ему смертельное оскорбление.

— Ты как мне наливаешь, гнида?! — ревел малиновый пиджак, размахивая вилкой, на которой, как знамя поверженного врага, трепетал маринованный гриб. — Ты краев не видишь?! Я тебя сейчас самого в графин засуну!

Зал притих. Дамы в вечерних туалетах брезгливо поджали губы, их спутники — серьезные мужчины с бритыми затылками — лениво повернули головы, оценивая, стоит ли вмешиваться или шоу обойдется без антракта.

Руслан вздохнул. Он не любил насилие ради насилия, но он любил порядок. А порядок в «Будапеште» был священной коровой, которую доил хозяин заведения Михаил.
Руслан отделился от стены и поплыл к столику. Двигался он мягко, неслышно, словно тень.
— Добрейшего вечерочка, уважаемый, — произнес он, положив широкую ладонь на плечо дебошира. Голос Руслана был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — У нас тут заведение культурное, люди кушают, музыку слушают. А вы, простите, орете, как потерпевший на вокзале. Нехорошо. Пищеварение гражданам портите.

Малиновый пиджак попытался стряхнуть руку, но с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть могильную плиту. Он поднял на Руслана мутные, налитые кровью глаза.
— Ты кто такой, вася? — прохрипел он, брызгая слюной. — Ты знаешь, кто я?! Я этот кабак куплю и тебя вместе с ним на цепь посажу!
— Купите, обязательно купите, — успокаивающе закивал Руслан, неуловимым движением перехватывая запястье буяна, в котором тот сжимал вилку. — Но завтра. А сегодня вам пора баиньки. Мама, небось, заждалась, волнуется, кашка стынет.

— Я тебя урою! — взвизгнул клиент и попытался ударить Руслана свободной рукой.
Это была ошибка. Руслан даже не изменился в лице. Коротким, скупым движением он заломил руку дебошира за спину, заставив того взвыть и уткнуться носом в тарелку с селедкой под шубой.
— Ну вот, испортили закуску, — с искренним огорчением в голосе констатировал Руслан. — А ведь повар старался, душу вкладывал.

Через секунду, подхватив обмякшего от боли и неожиданности клиента под мышки, Руслан поволок его к выходу. Тот дрыгал ногами, но сопротивление было бесполезным. Руслан вынес его на крыльцо и аккуратно, почти нежно опустил в ближайший сугроб.
— Остыньте, гражданин. Подумайте о вечном. А счет мы вам простим, в виде исключения, за моральный ущерб селедке.
Вернувшись в тепло зала, Руслан одернул лацканы своего пиджака и подмигнул перепуганному официанту. Жизнь в «Будапеште» возвращалась в привычное русло.

Однако главным событием вечера была не пьяная выходка заезжего коммерсанта. В VIP-кабинке, отгороженной от общего зала ширмами из красного дерева, отдыхала «элита». Там сидел Борис Аркадьевич, человек серьезный, авторитетный, чье слово в определенных кругах весило больше, чем Уголовный кодекс. Борис Аркадьевич был огромен, лыс и страдал от подагры, что, впрочем, не мешало ему уничтожать свиную рульку с энтузиазмом голодного льва.

Руслан, проходя мимо кабинки, заметил интересную деталь. Борис Аркадьевич, раскрасневшийся от еды и духоты, с трудом стянул с безымянного пальца массивный золотой перстень-печатку с черным агатом. Пальцы у авторитета к вечеру отекли, превратившись в сардельки, и кольцо явно доставляло ему мучения. Он положил драгоценность на край стола, рядом с запотевшей бутылкой «Русского стандарта», и продолжил громогласно объяснять собеседнику тонкости таможенного оформления грузов.

Глаза Руслана на долю секунды сузились. В его голове, привыкшей просчитывать ситуации на два хода вперед, созрел план. Не от жадности, нет. Просто матери нужны были лекарства, а зарплату Михаил задерживал вторую неделю, ссылаясь на проверки налоговой.

Руслан подозвал официанта — того самого, которого только что спас.
— Лёха, — шепнул он, — смени пепельницу у Бориса Аркадьевича. И урони там что-нибудь. Салфетницу, например. Громко урони.
Лёха, преданно глядя в глаза спасителю, кивнул.

Через минуту в кабинке раздался грохот. Салфетница разлетелась по полу, салфетки белыми голубями взмыли в воздух. Борис Аркадьевич дернулся, отвлекаясь от рульки.
— Ты что, безрукий?! — рявкнул он на Лёху.
В этот момент Руслан уже был рядом.
— Прошу прощения, Борис Аркадьевич! — Голос его был полон служебного рвения. — Стажер, руки-крюки! Позвольте, я помогу.

3 глава. Размышление.

Утро для безработного человека — время самое коварное. Оно лишено того спасительного ритма, той бодрой, пусть и ненавистной, суеты, что заставляет граждан вскакивать по звонку будильника, глотать обжигающий кофе и нестись в чрево метрополитена. Для Руслана Орлова, бывшего вышибалы, а ныне кавалера ордена Пустого Кармана, утро наступило не с криком петуха, а с тяжелым осознанием катастрофы.

Квартира Орловых, расположенная в сталинском доме на Ленинском проспекте, представляла собой заповедник ушедшей эпохи, эдакий музейный филиал Атлантиды, чудом уцелевший в бушующем океане дикого капитализма. Здесь время не то что остановилось — оно загустело, как старый мед.

Жилище это дышало историей и пылью. Огромные, темные, словно гробы великанов, платяные шкафы из дубового массива нависали над жильцами, угрожая раздавить их своим авторитетом. Эти шкафы помнили еще времена, когда колбаса стоила два двадцать, а слово «дефицит» произносилось с придыханием. Книжные полки, прогнувшиеся под тяжестью знаний, занимали все свободное пространство стен, оставляя лишь узкие проходы, по которым нужно было передвигаться бочком, словно краб. Здесь, в тесном содружестве, покрытые благородной серой патиной, соседствовали тома Большой Советской Энциклопедии, собрания сочинений Диккенса с золотым тиснением и зачитанные до дыр детективы Агаты Кристи в мягких обложках.

В этом книжном царстве, среди запаха старой бумаги и нафталина, Руслан чувствовал себя мамонтом, случайно забредшим в библиотеку.

На кухне, где на подоконнике вечно цвела герань — символ мещанского уюта и неистребимой живучести, — сидела Людмила Петровна. Мать Руслана была женщиной, сотканной из тишины и деликатности. Она напоминала старинную фарфоровую статуэтку, на которой время оставило сетку мелких трещин, но не смогло отнять благородства формы.

Одета она была в вязаную кофту неопределенного мышиного цвета, застегнутую на все пуговицы, и длинную юбку в клетку, какую носили, кажется, еще суфражистки. На носу ее, тонком и интеллигентном, сидели очки в роговой оправе, сползающие на кончик всякий раз, когда она склонялась над тетрадками своих учеников. Людмила Петровна преподавала английский язык в школе, и это накладывало на нее отпечаток вечной, немного печальной мудрости.

Руслан вошел на кухню, стараясь не скрипеть половицами, которые, казалось, пели арии из опер Вагнера при каждом шаге.
— Доброе утро, мама, — буркнул он, целуя ее в сухую, пахнущую мелом щеку.
— Доброе, Русланчик, — она подняла на него глаза, полные той всепрощающей любви, от которой у него обычно сжималось сердце. — Ты сегодня поздно. Выходной?
— Вроде того, — уклончиво ответил Руслан, наливая себе чай из пузатого чайника со сколотым носиком. — Взял отгул.

Врать матери он не умел, но и правду говорить было стыдно. Как сказать этой святой женщине, что «Будапешт» закрыт, а ее сын снова оказался на обочине жизни, без гроша в кармане, зато с амбициями и кулаками?
В углу кухни, на стене, висел портрет Ивана — старшего брата. С черно-белой фотографии на них смотрел молодой парень в форме десантника, улыбающийся так открыто и дерзко, словно знал какой-то секрет бессмертия. Черная ленточка в углу рамки безжалостно опровергала эту теорию. Людмила Петровна часто разговаривала с портретом, когда думала, что Руслан не слышит. Она не проклинала войну, не сыпала проклятиями в адрес тех, кто послал ее первенца на убой. Она просто тихо грустила, считая, что ненависть — это яд, который убивает не врага, а того, кто его носит.

Внезапно уютное чаепитие было прервано сухим треском. Лампочка под потолком, мигнув на прощание желтым глазом, погасла. Следом раздался зловещий щелчок в коридоре, и холодильник «ЗиЛ», урчавший в углу как сытый кот, затих.
— Опять пробки, — вздохнула Людмила Петровна, снимая очки. — Проводка совсем ветхая, Руслан. Я боюсь, как бы пожара не случилось.
— Я посмотрю, мам, — Руслан поднялся, чувствуя нарастающее раздражение. Не на мать, нет. На этот дом, на старость вещей, на свою беспомощность.

Осмотр щитка показал, что дело дрянь. Там, в недрах электрического хозяйства, что-то основательно выгорело, пахло паленой пластмассой и безнадежностью. Своими силами тут было не справиться — требовалось вмешательство специалистов.
— Придется звонить в ЖЭК, — мрачно констатировал Руслан.
— Ох, — только и сказала Людмила Петровна. Звонок в ЖЭК в те годы был мероприятием, по степени нервного напряжения сравнимым с переговорами террористов.

Диспетчерша на том конце провода, обладавшая голосом иерихонской трубы, долго не хотела принимать заявку, ссылаясь на то, что «все мастера на объектах», «у нас обед» и «вас много, а я одна». Но напор Руслана, в котором зазвучали металлические нотки «Болтуна» из «Будапешта», сделал свое дело.
— Ждите, — рявкнула трубка. — Пришлем.

Ожидание растянулось на шесть часов. Руслан нервно курил на лестничной клетке, гоняя в голове мрачные мысли о будущем. Наконец, лифт, дребезжа и стеная, выплюнул на их этаж двух посетителей.
Руслан, прищурившись, оглядел визитеров. Это были двое мужчин в синих замасленных комбинезонах, с чемоданчиками в руках. Темная, смуглая кожа, смоляные волосы, гортанная речь, которой они перебрасывались между собой.

Внутри у Руслана все сжалось в тугой, ледяной ком. Гортанная, чужая речь подействовала на него как мрачное заклинание, мгновенно призвавшее из небытия тень погибшего брата. Этот призрак, тяжелый и безмолвный, словно встал у него за спиной, дыша могильным холодом в затылок. Память с безжалостной услужливостью подбросила обрывки фронтовых сводок, страшные рассказы сослуживцев, всю ту свинцовую боль и черный гнев, которые он годами носил в себе, как камень за пазухой, лелея и не давая им остыть.

— Электрики? — спросил он, не скрывая враждебности в голосе, перегораживая дверной проем своим широким телом, словно амбразуру дзота.
— Из ЖЭКа, начальник, — кивнул тот, что был постарше, с сединой в усах. — Заявка была? Свет не горит?

4 глава. Танец с саблями.

Руслан шагнул в декабрьские сумерки, которые в Москве наступают сразу после обеда, превращая город в подобие огромного, плохо проявленного фотоснимка.

Балкон этот, заваленный старыми лыжами, банками с окаменевшей краской и связками макулатуры, был для Руслана чем-то вроде капитанского мостика. С этой высоты третьего этажа он взирал на двор-колодец с философской отстраненностью, свойственной людям, у которых в кармане гуляет ветер, а в душе — сквозняк.

Он чиркнул зажигалкой, прикуривая дешевую сигарету. Огонек вспыхнул крошечным маяком, осветив его лицо — жесткое, с печатью угрюмой задумчивости. Дым, едкий и горький, наполнил легкие, принося привычное, ядовитое успокоение. Руслан облокотился на ледяные перила и посмотрел вниз.

Внизу, в грязно-белом месиве двора, разворачивалась мизансцена, достойная пера драматурга-мизантропа.

Две темные фигурки — давешние электрики Алик и Тимур — брели к арке выхода, осторожно ступая по наледи. Их синие комбинезоны, недавно казавшиеся Руслану вражеской униформой, теперь выглядели жалко и беззащитно на фоне серых стен. Они шли мирно, переговариваясь о чем-то своем, вероятно, о перегоревших пробках, о фазах и нулях, или о том, что нужно купить детям мандаринов к Новому году. В руках они сжимали свои чемоданчики с инструментами, словно доктора, несущие спасение, или паломники со святынями.

Но двор не был пуст. У детской площадки, представлявшей собой ржавый остов ракеты и песочницу, превращенную местными котами в общественный туалет, кучковалась стая.

Именно стая, ибо назвать это сборище людьми язык поворачивался с трудом. Это были представители той особой городской фауны, что расплодилась в спальных районах на рубеже тысячелетий, словно плесень в сыром подвале. Бритоголовые, в камуфляжных штанах, заправленных в тяжелые армейские ботинки с высокой шнуровкой, в коротких куртках-бомберах, делающих их фигуры похожими на раздутые шары на тонких ножках. Их черепа, лишенные растительности, блестели в свете тусклого фонаря, как бильярдные шары, а лица были отмечены печатью той особенной, девственной глупости, которая часто идет рука об руку с жестокостью.

Их было пятеро. Молодые, налитые дурной силой щенки, возомнившие себя волками. Они гоготали, лузгали семечки, сплевывая шелуху прямо себе под ноги, и от скуки пинали пустую пивную банку.

Руслан затянулся, чувствуя, как дым щекочет горло. Он уже знал, что произойдет. Он видел этот сценарий сотни раз — и в армии, и на гражданке, и в дверях «Будапештв». Хищник почуял жертву. Закон джунглей в декорациях панельных пятиэтажек.

Электрики поравнялись с компанией. Они попытались пройти бочком, ускорить шаг, втянуть головы в плечи, стать невидимыми — древний инстинкт самосохранения, знакомый каждому, кто хоть раз оказывался чужим на чужой земле. Но было поздно.

— Эй, чернота! — окрик, резкий и гортанный, прорезал морозный воздух. — А ну стоять!

Стая пришла в движение. Словно по команде невидимого кукловода, бритоголовые отделились от ржавой ракеты и перегородили дорогу мастерам. Алик, тот, что постарше, остановился. Он что-то сказал — тихо, примирительно, возможно, попытался отшутиться. Руслан с высоты не слышал слов, но видел жесты: открытые ладони, опущенные плечи. Поза человека, который не ищет драки.

Но драка искала его.

Один из бритоголовых, самый крупный, с бычьей шеей, на которой синела какая-то невнятная наколка, подошел вплотную к Алику. Он был выше электрика на голову.
— Ты че тут забыл, урюк? — донеслось до Руслана. — Москву чинить приехал? А регистрация есть? А совесть?

Тимур, молодой племянник, дернулся было вперед, пытаясь заслонить дядю, но Алик удержал его рукой. Это было благородно, но бесполезно. Стая уже почуяла запах страха.
— Валите в свои аулы, ишаки! — взвизгнул кто-то из задних рядов, самый мелкий и, как водится, самый злобный. — Россия для русских!

Руслан на балконе стряхнул пепел в консервную банку. Пепел, серый и легкий, полетел вниз, растворяясь в воздухе, как и его совесть в этот момент. Внутри у него шевельнулось что-то неприятное, гадкое. Всего час назад он жал руку этому Алику. Всего час назад он пил чай, заваренный на той же воде, что и у них. Он видел, что это нормальные мужики, работяги.

Но в то же время... в его голове зазвучал другой голос. Голос улицы, голос его погибшего брата, голос искалеченной справедливости. «Это не твоя война, Руслан, — шептал этот голос. — Они чужие. Они пришлые. Пусть сами разбираются. Ты один, а их пятеро. Тебе проблемы нужны? У тебя мать больная, работы нет. Куда ты лезешь?»

Внизу ситуация взорвалась. Тимур не выдержал оскорбления, оттолкнул руку одного из нападавших, потянувшуюся к его воротнику. Этот жест стал сигналом.
— Ах ты, сука! — взревел быкоголовый.

Удар был подлым, но профессиональным. Тяжелый ботинок с металлическим носком врезался в колено Тимура. Парень вскрикнул и осел в грязный снег. Тут же на него налетели остальные. Это было похоже не на драку, а на кормление пираний. Они били ногами, топтали упавшего с каким-то исступленным, механическим усердием.

Алик бросился на помощь племяннику. Он размахнулся своим чемоданчиком, пытаясь отогнать шакалов, но удар в висок сбил его с ног. Чемоданчик раскрылся, и по асфальту рассыпались отвертки, плоскогубцы, мотки изоленты — жалкие сокровища честного труда, которые теперь втаптывали в ледяную кашу армейские берцы.

Руслан видел, как Алик, закрывая голову руками, пытался накрыть собой племянника. Видел, как взлетают и опускаются ноги в камуфляже. Слышал глухие, чавкающие звуки ударов по живому телу и стоны, которые становились все тише.

Рука Руслана сжалась на перилах так, что старый металл, казалось, сейчас погнется. В нем боролись два человека. Один — тот Руслан, который «Болтун», защитник слабых, справедливый вышибала, сын учительницы. Он хотел крикнуть, рявкнуть своим командирским басом: «А ну, пошли вон, щенки!», швырнуть в них банку с окурками, вызвать милицию, выбежать с монтировкой...

5 глава. Дьявольская трель.

Вечер вползал в квартиру Орловых, как опытный вор-домушник — бесшумно, уверенно, заполняя углы тенями и запахом безнадежности. Руслан сидел на продавленном диване в своей комнате, тупо уставившись в экран телевизора, где вещал какой-то очередной глашатай новой эпохи, обещая стабильность и процветание. Звук был выключен, и безмолвные гримасы политиков казались особенно зловещими.

Тишина в доме давила. Из кухни не доносилось привычного звона посуды — Людмила Петровна, видимо, прилегла отдохнуть, утомленная проверкой тетрадей и переживаниями дня. Руслан чувствовал себя кораблем, севшим на мель. Без работы, без денег, с грузом предательства на совести, который жег не хуже раскаленного угля. Картинка избитых электриков все еще стояла перед глазами, накладываясь на мелькание кадров в телевизоре.

Внезапно в коридоре задребезжал телефон. Этот звук — резкий, требовательный трель старого дискового аппарата — прозвучал как выстрел. Руслан вздрогнул. Кто мог звонить в такой час? Коллекторы? Кредиторы? Или совесть решила воспользоваться услугами МГТС?

Он вышел в прихожую, снял трубку.
— Алло? — голос его был хриплым, чужим.
— Руслан? — в трубке послышался знакомый баритон с нотками усталой вальяжности. — Это Михаил. Не разбудил?
— Михаил Юрьевич? — удивился Руслан. — Нет, не сплю. Думы думаю.
— Думы — это хорошо, — хмыкнул бывший босс. — Но думы на хлеб не намажешь, верно? Слушай сюда, артист. Я тебе обещал работу подкинуть? Обещал. Вот, подвернулся вариант.

Сердце Руслана екнуло. Надежда, эта живучая тварь, снова подняла голову.
— Я весь внимание, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от нетерпения.
— Есть халтура. Не пыльная, но ответственная, — начал Михаил. — Водитель нужен. И... скажем так, сопровождающий. Для одной особы. Скрипачка. Талант, говорят, невероятный, Паганини в юбке. Приехала из Лондона, хочет по Золотому кольцу прокатиться, культурой нашей проникнуться, березки пообнимать. Нужен человек надежный, с правами, с головой и, главное, с кулаками, если вдруг местные ценители прекрасного слишком близко подойдут.

— Скрипачка? — переспросил Руслан, представляя себе какую-нибудь филармоническую бабушку-божий одуванчик. — И всё? Просто возить?
— Ну, не просто, — уклончиво ответил Михаил. — Девушка с характером. Артистка, сама понимаешь. Тонкая душевная организация. Ей нужен... как это по-английски... бодигард. Но чтобы не шкаф с антресолью, а приличный человек. Ты подходишь. Платит хорошо. Очень хорошо.
— Сколько? — деловито спросил Руслан.
Михаил назвал сумму. Руслан присвистнул. Это было больше, чем он зарабатывал в «Будапеште» за месяц, причем с чаевыми и левыми «находками».
— Согласен, — выпалил он, не раздумывая. — Куда ехать?

— Отель «Метрополь», — сказал Михаил. — Через час. Я буду у входа. Там обсудим детали перед встречей. Веди себя прилично, не болтай лишнего. И оденься... ну, ты понял. Чтобы не стыдно было рядом с искусством стоять.

Через час Руслан уже стоял перед зеркалом в прихожей, критически оценивая свое отражение. С одеждой была проблема. Гардероб Руслана Орлова формировался по принципу «удобно бить морду и убегать», а не для светских раутов.
Он выбрал лучшее, что у него было.

Гордостью его коллекции была кожаная куртка. Это был не просто предмет одежды, это был трофей, символ его первой настоящей победы над нищетой. Он купил ее два года назад на Черкизовском рынке, отдав за нее почти все, что заработал на разгрузке вагонов. Куртка была черная, тяжелая, как рыцарский доспех, с широкими плечами и — о, шик начала двухтысячных! — с меховыми вставками на рукавах и воротнике. Мех был, конечно, искусственным, чебурашкой, притворявшимся норкой, но выглядел, по мнению Руслана, «богато». Под куртку он надел свой любимый синий спортивный костюм Adidas с тремя белыми полосками — униформу пацанов с района, знак принадлежности к касте тех, кто решает вопросы. На ногах красовались кроссовки той же фирмы, отмытые до блеска зубной щеткой.

— Ну, жених, — подмигнул он своему отражению. — Хоть сейчас под венец. Или на стрелку.

«Метрополь» встретил его сиянием огней, швейцарами в ливреях, похожими на генералов царской армии, и запахом денег, который был здесь гуще, чем смог над Садовым. Руслан, привыкший к полумраку «Будапешта» и подъездам с перегоревшими лампочками, на секунду растерялся. Но, вспомнив про сумму в конверте, расправил плечи, сделал лицо кирпичом и шагнул к крыльцу.

У входа, нервно куря тонкую сигарету, его уже ждал Михаил. Бывший босс выглядел так, словно только что сошел со страниц журнала Forbes. На нем было пальто из верблюжьей шерсти, мягкое и дорогое, как совесть депутата. Из-под расстегнутого ворота виднелся кашемировый свитер благородного серого оттенка. На запястье Михаила тускло поблескивали швейцарские часы размером с небольшую шайбу — хронометр, стоимость которого могла бы решить жилищный вопрос целого подъезда в доме Руслана. Туфли Михаила — итальянская кожа, ручная работа — сияли так, что в них можно было бриться.

Контраст между ними был разительный, почти комичный. Руслан в своей «кожанке» с меховыми рукавами и «адидасе» смотрелся рядом с Михаилом как дворовый пес, которого пустили погреться в будуар маркизы.

— Ну ты и вырядился, — скривился Михаил, оглядывая Руслана с ног до головы и выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Я же просил: прилично. А ты как на разборку в Люберцы собрался.
— Нормально, — обиделся Руслан, поправляя воротник. — Куртка новая почти. И костюм чистый. Что не так-то? Я ж не в балете танцевать буду, а баранку крутить.
— Ладно, времени нет переодеваться, — махнул рукой Михаил, выбрасывая окурок в урну. — Пошли, отойдем в сторонку. Надо поговорить до того, как мы поднимемся.

Они отошли от яркого света фонарей в тень колонны. Михаил огляделся по сторонам, словно собирался передать государственную тайну, и понизил голос.
— Слушай внимательно, Руслан. Я тебе по телефону не все сказал. Есть нюанс.
— Какой еще нюанс? — насторожился Руслан. Ему не нравились нюансы. Нюансы обычно означали проблемы.
— Скрипачка зовут Амаева Полла Валидовна. Она не просто из Лондона. Она... как бы это помягче сказать... Она чеченка.

6 глава. Palladio.

Дверь номера триста пять, тяжелая, обитая кожей и украшенная бронзовой цифрой, отворилась бесшумно, словно портал в иное измерение. Если коридор «Метрополя» был преддверием рая, то сам номер оказался его VIP-ложей.

Руслан переступил порог и тут же почувствовал, как его ботинки «Адидас» тонут в ворсе персидского ковра, стоимость которого, вероятно, превышала бюджет небольшого африканского государства. Воздух здесь был другим — густым, неподвижным, пропитанным ароматом дорогих сигар, французских духов и старых денег.

В центре комнаты, под хрустальной люстрой, похожей на застывший фейерверк, разворачивалась сцена, достойная кисти Репина, если бы тот вдруг решил писать картины из жизни олигархов. В глубоком кресле вольтеровского типа восседал Арсен. Он был неподвижен и спокоен, как сфинкс, наблюдающий за возней муравьев в пустыне.

Но взгляд Руслана, скользнув по Арсену, тут же примагнитился к другой фигуре.

У окна, спиной к ночной Москве и Кремлю, сияющему рубиновыми звездами, стояла она. Полла Валидовна Амаева.

Она была одета в строгое черное платье, закрытое, почти монашеское, но скроенное так, что каждый изгиб ее тела кричал о породе и грации. Никаких декольте, никакой вульгарности — только безупречный силуэт. На ее плечах лежал черный шелковый палантин. Лицо ее, обрамленное водопадом вьющихся, смоляных волос, казалось высеченным из мрамора талантливым, но жестоким скульптором.

Руслан, привыкший оценивать людей с точки зрения «опасен — не опасен», на секунду завис. Он отметил высокие, острые скулы, о которые, казалось, можно порезаться. Волевой, чуть выдающийся подбородок — признак упрямства, граничащего с фанатизмом. И нос — тот самый орлиный профиль, гордый, хищный, который не портил ее, а придавал лицу выражение властной силы. Но главное — глаза. Большие, темные, глубокие, как колодцы, в которые страшно заглядывать. В них не было девичьей беспечности, в них плескалась какая-то древняя, вековая печаль, смешанная с холодной решимостью.

«Красивая, — пронеслось в голове у Руслана. — Но злая. Как кобра перед броском».

Михаил, вошедший следом, тут же преобразился. Его позвоночник приобрел удивительную гибкость. Он семенил к Арсену, улыбаясь той особенной, заискивающей улыбкой, которую мелкие бесы приберегают для встречи с Вельзевулом.
— Арсен Георгиевич, добрейшего вечера! Полла Валидовна, мое почтение! — заворковал он, и Руслану стало стыдно за бывшего босса. Это было жалкое зрелище.

— Присаживайтесь, молодые люди, — голос Арсена прервал ее внутренний монолог. Он указал рукой с дымящейся сигаретой на стулья, стоящие напротив его кресла.

Руслан сел, широко расставив ноги, как привык сидеть в баре или в машине, демонстрируя всем своим видом независимость. Полла поморщилась, словно увидела грязное пятно на скатерти. Михаил примостился на краешке соседнего стула, готовый вскочить в любую секунду.

Полла смотрела на вошедших с тем выражением лица, с каким английская королева могла бы смотреть на пьяного матроса, ввалившегося в Букингемский дворец.

«И это — моя защита?» — подумала она, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство.

Она видела перед собой не человека, а карикатуру. Экземпляр. Реликт эпохи первичного накопления капитала. Этот парень у двери был квинтэссенцией всего того, что она слышала о «дикой России» в лондонских гостиных.

Он снял куртку, потому что в номере было жарко натоплено, и бросил ее на банкетку. Под курткой обнаружилась олимпийка небесно-синего цвета с тремя полосками. Молния на олимпийке была расстегнута до середины груди, обнажая белую майку-алкоголичку, обтягивающую жилистый торс.

Полла скривила губы. Майка. В «Метрополе». Перед дамой.
Она перевела взгляд на его лицо. Грубое, тесаное. Тяжелые надбровные дуги, под которыми прятались настороженные, колючие глаза. Короткая стрижка «под ноль», открывающая уши, словно локаторы. Типичный люмпен.

— Присаживайтесь, молодые люди, — голос Арсена прервал ее внутренний монолог. Он указал рукой с дымящейся сигаретой на стулья.
Руслан сел, широко расставив ноги, как привык сидеть в баре или в машине. Полла поморщилась.
— Итак, — начал Арсен, выпуская струю дыма в потолок. — У нас на повестке дня турне. Золотое кольцо. Сергиев Посад, Ярославль, Иваново, Владимир ... Полла Валидовна хочет увидеть настоящую Россию.
— Я хочу увидеть Гольденберга, — резко поправила его Полла, не сводя глаз с Руслана. — Россия — это декорация.

Арсен благодушно кивнул.
— Разумеется. Но декорация эта, доложу я вам, весьма специфическая. Дороги там — не автобаны. Гостиницы — не «Ритц». А люди... люди разные. Нужен человек, который сможет обеспечить комфорт и безопасность. Водитель. И... гид по реалиям.
Арсен перевел взгляд на Руслана.
— Михаил рекомендовал тебя, парень. Говорит, ты шустрый.

Руслан молчал, глядя на Арсена прямо и без подобострастия. Это Арсену понравилось.
— Машину водить умеешь? Не «Жигули», а нормальную технику?
— БМВ водил, «Мерседес» водил, — коротко ответил Руслан. — Права есть. Стаж пять лет. Без аварий. Если не считать тех, которые специально устраивали.

Полла фыркнула. Звук получился громким и демонстративным.
— Специально устраивали? — переспросила она, растягивая слова. — Это что, вид спорта такой у вас? Таран на выживание?
Руслан медленно повернул голову в ее сторону.
— Работа такая была, — спокойно ответил он.

— Замечательно, — ядовито произнесла Полла. Она сделала шаг вперед, входя в круг света люстры. — То есть, вы предлагаете мне доверить свою жизнь и, что важнее, мою скрипку человеку, который привык использовать автомобиль как таран? Арсен, это смешно. Посмотри на него.

Она указала на Руслана тонким пальцем с безупречным маникюром.
— Он же... он же гопник! — она выплюнула это слово, как косточку. — Посмотрите на его одежду. Этот «Адидас»... Вы что, ограбили склад спорттоваров в 1980 году? Или это униформа вашей банды?

7 глава. Кампанелла.

Едва за спинами визитеров беззвучно, но весомо сомкнулись тяжелые створки двери, в номере триста пять воцарилась тишина. Но это была не та благостная тишина, что опускается на мир после молитвы, а тишина звенящая, натянутая, словно струна перед разрывом. Она вибрировала от невысказанного возмущения, которое распирало Поллу Валидовну изнутри, грозя выплеснуться наружу потоком раскаленной лавы.

Полла стояла посреди комнаты, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Ее грудь высоко вздымалась под черным шелком платья. Она напоминала статую Немезиды, готовую покарать всех грешников мира, и в первую очередь — того, кто сидел сейчас в кресле с видом пресыщенного римского патриция.

Арсен, нимало не смущенный этой бурей, продолжал невозмутимо потягивать виски. В его черных глазах, скрытых в сетке лукавых морщин, плясали бесята. Он словно наслаждался спектаклем, режиссером которого сам же и являлся.

— Это... это просто немыслимо! — наконец прорвало плотину. Полла резко развернулась на каблуках, и ее платье метнуло черный хвост, как рассерженная кошка. — Арсен! Ты в своем уме? Ты кого мне привел? Это же... это же экспонат из кунсткамеры!

Она начала нервно ходить по номеру, от камина к окну и обратно, и шаги ее гулко отдавались в паркете там, где заканчивался ковер.

— Нет, ты видел? Ты видел этот костюм? — вопрошала она, воздевая руки к хрустальной люстре, призывая ее в свидетели. — Три полоски! Синий полиэстер! И эта куртка... Боже милостивый, из кого она сшита? Из плюшевых медведей, павших смертью храбрых в детском саду? Это же пошлость! Это безвкусица, возведенная в абсолют! И этот человек будет стоять рядом со мной?

Арсен выпустил в потолок идеально ровное кольцо дыма и с интересом проследил за его полетом.
— Девочка моя, — произнес он своим мягким, обволакивающим баритоном. — Ты судишь о конфете по фантику. А фантик в наших краях часто бывает обманчив. Иногда в золотой фольге завернуто такое, что и собака есть не станет, а в газетном обрывке — чистый изумруд.

— Изумруд?! — Полла остановилась напротив него, уперев руки в бока. Поза эта была совершенно не аристократичной, но ярость срывает маски. — Этот твой «изумруд» только что нахамил мне! Он назвал меня белоручкой! Он вел себя как... как трамвайный хам! У него на лице написано три класса образования и коридор! Интеллект в его глазах даже не ночевал, он там только мимо проходил, и то — испугался и убежал!

Арсен усмехнулся и покачал головой.
— Ты ошибаешься, Полла. Интеллект там есть. Просто он другой. Не книжный, не салонный. Это интеллект выживания. Инстинкт зверя, который знает, с какой стороны дует ветер и где капкан. Ты говоришь — хам? Возможно. Грубиян? Безусловно. Но скажи мне честно, положа руку на сердце: ты видела в его глазах страх?

Полла замерла. Она вспомнила этот взгляд — холодный, оценивающий, насмешливый. В нем было все: наглость, вызов, усталость. Но страха там не было.
— Нет, — неохотно признала она. — Страха я не видела. Я видела наглость.
— Вот именно, — Арсен поднял палец, унизанный перстнем. — Наглость — это второе счастье, как говорят русские. Но в его случае это не просто наглость. Это уверенность. Уверенность хищника, который знает свою территорию.

Он встал, подошел к бару и налил себе еще на два пальца янтарной жидкости.
— Пойми, дорогая, — заговорил он серьезнее, отбросив шутливый тон. — Ты едешь не в Лондонскую филармонию. И даже не в Петербургское дворянское собрание. Ты едешь в Россию. Там, в этих милых городках с церквушками, по вечерам на улицы вылезает такая нечисть, что твой лондонский бобби поседел бы за пять минут.

Арсен подошел к окну и указал на ночной город, раскинувшийся внизу морем огней.
— Там не нужны манеры, Полла. Там не оценят знание этикета. Если к тебе в темном переулке подойдут пятеро с арматурой, ты что, будешь им цитировать Шекспира? Или предложишь обсудить тонкости игры Паганини? Нет. Тебе нужен тот, кто возьмет эту арматуру и завяжет ее узлом вокруг шеи нападающего. Тебе нужен волкодав.

— Но почему он должен выглядеть как... как пугало? — все еще сопротивлялась Полла, хотя в голосе ее уже слышалась неуверенность. — Неужели нельзя найти профессионала в костюме? С гарнитурой в ухе? Как в кино?
— В кино, — передразнил Арсен, — стреляют холостыми, а кровь делают из клюквенного сиропа. А тот «профессионал» в костюме, которого ты хочешь, сбежит при первом же настоящем шухере. Или сдаст тебя, как только ему предложат цену повыше. А этот... — Арсен сделал паузу, подбирая слова. — Этот парень из другой породы. Он дворовый. Он битый. У него есть свои понятия о чести, пусть и корявые. Он, может, и груб, как наждачная бумага, но он верен.

— Верен? — скептически переспросила Полла. — С чего ты взял? Он работает за деньги. Михаил сказал, он на мели.
— Деньги — это мотив, — согласился Арсен. — Но не главный. Я наводил справки. Он служил. Брат у него погиб. Он тянет больную мать. Он не бандит, Полла. Он просто парень, которому жизнь раздала плохие карты, но он продолжает играть. И, заметь, не крапленой колодой.

Полла задумалась. Образ, нарисованный Арсеном, никак не вязался с тем хамоватым типом в спортивном костюме. Мать? Погибший брат? Это добавляло красок в плоский черно-белый портрет «гопника».
— Я не знаю, Арсен, — она устало потерла виски. — Мне с ним в одной машине ехать. Неделю. Мы же поубиваем друг друга еще до Владимира. Он меня раздражает. Физически.
— Стерпится — слюбится, — хохотнул Арсен, но, поймав гневный взгляд Поллы, тут же поднял руки. — Шучу, шучу. Никакой любви. Только бизнес. Но послушай моего совета. Ты ведь умная девочка. Ты привыкла проверять все сама. Не веришь мне? Не веришь своим глазам? Проверь его суть.

— Как? — удивилась Полла. — Устроить ему экзамен? Или спарринг?
— Нет. Посмотри, где он растет. Посмотри на его корни. Яблоко от яблони, как говорится... — Арсен хитро прищурился. — У него мать — учительница. Живут они тут недалеко, на Ленинском. Старый дом, интеллигентная семья, или то, что от нее осталось.

8 глава. Аве Мария.

Следующий день выдался на редкость ясным, словно природа, устыдившись вчерашней истерики, решила показать товар лицом. Солнце, холодное и яркое, как новый пятак, висело над Москвой, заставляя сугробы искриться алмазной крошкой.

Полла Амаева, верная своему слову и снедаемая любопытством натуралиста, отправляющегося изучать повадки диких племен, стояла у подъезда дома на Ленинском проспекте. Она отпустила такси за квартал, желая пройтись пешком и вдохнуть атмосферу этого места.

Одета она была с той безупречной элегантностью, которая в лондонском Сити вызывала уважительный кивок, а здесь, в спальном районе Москвы, провоцировала либо зависть, либо классовую ненависть. На ней было пальто из темно-синего кашемира с меховым воротником, высокие сапоги на шпильке, в которых ходить по льду было сродни цирковому искусству, и маленькая шляпка-таблетка с вуалью. В руках она сжимала коробку дорогих конфет и букет хризантем — набор джентльмена, идущего на свидание с тещей.

Дом, где обитал «экземпляр» Руслан, оказался сталинским исполином, украшенным лепниной в виде снопов и серпов. Подъезд пах кошками и жареной картошкой — запахом вечным и неистребимым. Лифт, скрипящий и стонущий, как старый ревматик, поднял ее на нужный этаж.

Полла глубоко вдохнула, поправила вуаль и нажала кнопку звонка.
За дверью послышались шаркающие шаги. Щелкнул замок, лязгнула цепочка.
— Кто там? — спросил тихий женский голос.
— Добрый день! — произнесла Полла по-английски вежливо, но по-русски твердо. — Я ищу Людмилу Петровну Орлову. Меня зовут Полла. Я... по поводу работы вашего сына.

Дверь отворилась.
На пороге стояла женщина. Не старуха, но и не молодая. В ней была та неуловимая печать интеллигентности, которую не смыть ни годами бедности, ни тяжелой жизнью. Седые волосы, аккуратно уложенные в пучок. Старенькая кофта, застегнутая на все пуговицы. И глаза — удивительно ясные, добрые, с лучиками морщинок в уголках.

Людмила Петровна оглядела гостью. В ее взгляде не было ни подозрительности, ни страха, только легкое удивление.
— По поводу работы Руслана? — переспросила она. — Он что-то натворил?
— Нет-нет, что вы! — поспешила заверить Полла. — Наоборот. Мы рассматриваем его кандидатуру на очень ответственную должность. Я хотела бы... поговорить. Если вы не против.

— Ну что вы, проходите, пожалуйста, — Людмила Петровна распахнула дверь шире, жестом приглашая в квартиру. — Извините, у нас не прибрано... Я не ждала гостей.

Полла переступила порог и оказалась в другом мире.
Это была не квартира гопника. Это была пещера Али-Бабы, только вместо золота здесь были книги. Книги были везде: на полках, на столе, стопками на полу. Они создавали лабиринт, пропитанный запахом старой бумаги и пыли. Мебель была старой, еще советской, но добротной, массивной. На вешалке висело пальто, явно мужское, и бушлат военного образца.

— Проходите в комнату, я сейчас чайник поставлю, — засуетилась хозяйка, забирая у Поллы пальто. — Боже мой, какая ткань... Это ведь не наше, не отечественное?
— Это английское сукно, — улыбнулась Полла, чувствуя себя странно неуместно в этом музее быта в своем дорогом наряде. Она казалась здесь яркой тропической птицей, залетевшей в пыльную библиотеку.

Через пять минут они сидели за круглым столом, накрытым вязаной скатертью. Людмила Петровна разливала чай из фарфорового чайника с отбитым носиком в тонкие чашки с позолотой — остатки былой роскоши. Полла поставила на стол конфеты.
— Угощайтесь, это бельгийские.
— Ох, спасибо, деточка, зачем же так тратиться... — смутилась Людмила Петровна. — Руслан говорил, что нашел новую работу, но не сказал где. Он у меня скрытный. Все бережет меня, не хочет волновать.

Полла отпила чай. Он был крепким, ароматным, с чабрецом.
— Скажите, Людмила Петровна, — начала она, подбирая слова. — Руслан... он какой? Я видела его только один раз. Он показался мне... несколько резким.
Людмила Петровна улыбнулась, и лицо ее озарилось светом.
— Резким? Да, бывает. Жизнь его таким сделала, Полла. Знаете, он ведь в детстве совсем другим был. Мечтателем. Книжки читал запоем, Жюля Верна, Дюма. Рыцарем хотел стать.

Она встала и подошла к серванту. Достала оттуда старый фотоальбом в бархатном переплете.
— Вот, посмотрите. Это он в первом классе. Видите, какие уши? Лопоухий был, ужас.
Полла склонилась над фотографией. С пожелтевшего снимка на нее смотрел мальчик с огромными, испуганными глазами и действительно выдающимися ушами. Он прижимал к груди букварь, как щит. Трудно было узнать в этом ребенке того наглого типа в «Адидасе».

— А это Ваня, старший, — голос Людмилы Петровны дрогнул. Она перевернула страницу.
На фото были двое парней. Один постарше, в форме десантника, обнимал за плечи другого — подростка, в котором уже угадывались черты Руслана. Они смеялись, щурясь от солнца.
— Ваня погиб в девяносто пятом, — тихо произнесла мать. — В Чечне.

Полла замерла. Чашка звякнула о блюдце. Она подняла глаза на Людмилу Петровну, ожидая увидеть в них ненависть, обвинение. Ведь она, Полла, была оттуда. Из того народа, который убил ее сына.
— Мне... мне очень жаль, — прошептала она. — Я... я ведь тоже оттуда родом. Из Чечни.

В комнате повисла тишина. Часы на стене громко тикали, отсчитывая секунды истины.
Людмила Петровна посмотрела на Поллу. Внимательно, глубоко. И вдруг накрыла ее руку своей — сухой, теплой ладонью.
— Я знаю, деточка. У вас акцент... чуть слышный, но есть. И глаза.

— И вы... вы не ненавидите меня? — вырвалось у Поллы. — Ведь там...
— Ненавижу? — Людмила Петровна грустно покачала головой. — Кого? Тебя? За что? Разве ты стреляла? Разве ты посылала мальчиков на убой? Ненависть, Полла, — это болезнь. Она сжирает душу. Ваня погиб не от рук народа. Он погиб от рук войны. А войну делают политики, а не матери. Я молилась за своего сына. И я знаю, что чеченские матери тоже молились за своих. Слезы у всех одинаковые. Соленые.