Смотреть сквозь, но видеть

Глава 1. Переговоры без права голоса

Гостиная особняка Ноттов встречала холодным блеском хрустальных люстр. Свет дробился на гранях, разбегался золотистыми зайчиками по тёмному дереву панелей и тяжёлым портьерам. Воздух пах воском и дорогим табаком — запах старых денег и ещё более старых правил.

В центре комнаты стояли два кресла напротив дивана. Как на переговорах. Как на допросе. Как на спектакле, где роли уже расписаны, а текст вызубрен наизусть.

Справа от камина, выпрямившись в струнку, замер старший Нотт — сухой, колючий, как корень скрута. Рядом с ним, чуть расслабленнее, но с той же отчуждённой вежливостью на лице, стоял Теодор.

Слева расположился глава семьи Слизерин — массивный, с тяжёлым подбородком и цепким взглядом человека, привыкшего торговаться. А чуть позади него, сложив руки на небольшой сумочке, замерла Лилиана.

Она не пряталась за отцовской спиной. Не делала шаг вперёд, демонстрируя покорность или, напротив, бунт. Ей было… всё равно.

Теодор заметил это сразу.

Карие глаза скользнули по её фигуре с профессиональным равнодушием мужчины, которого с детства учили замечать детали. Светлые кудри, уложенные с неохотой. Голубая ткань миди — слишком чинная, слишком «правильная». Рубашка, которую она явно предпочла бы брюкам. Юбка сидела на ней как чужое тело: Лилиана то и дело неуловимо дёргала подол, сама того не замечая.

И это почти вызвало у Теда усмешку. Почти.

— …союз двух древних родов — это не просто дань традициям, — вещал тем временем старший Нотт, меря шагами пространство перед камином. — Это укрепление позиций, безопасность и будущее. Дети должны понять…

Теодор перестал слушать где-то на слове «традиции». Он медленно перевёл взгляд с мистера Слизерина на Лилиану. Она смотрела ровно. Не на него — сквозь него. Как будто он был частью интерьера. Как будто вся эта комната с хрусталём, камином и двумя главами семейств была одним большим, скучным натюрмортом.

«Интересно», — подумал Тед без всякого восторга.

Наконец старший Нотт закончил свою речь и сделал широкий жест рукой, представляя сына. Теодор сделал один короткий шаг вперёд. Не подошёл к ней. Остановился на безопасном, почти оскорбительно далёком расстоянии. Кивнул — вежливо, сухо, без тени радушия.

— Мисс Слизерин.

Пауза затянулась ровно настолько, чтобы все присутствующие почувствовали: здесь не будет улыбок.

В его тоне не было ни тепла, ни интереса. Только формальность, за которой угадывалось глухое, хорошо скрываемое раздражение. Он бросил быстрый взгляд на отца, потом снова на неё. Скрестил руки на груди — жест закрытый, оборонительный.

— Похоже, наши родители решили, что мы будем хорошей партией на бумаге. — В его голосе проскользнула лёгкая ирония, острая, как бритва. — Только забыли спросить, согласны ли мы сами.

Его глаза сузились. Ни одного комплимента. Ни приглашения сесть. Ни намёка на гостеприимство.

— Ты не обязана выходить замуж. Я не обязан жениться. — Тед произнёс это так, будто оглашал погоду на завтра: сухо, фактологично, безэмоционально. — Но раз уж нас поставили в одну комнату… — он сделал паузу, позволяя ей прочитать в его взгляде главное: «Я не буду притворяться влюблённым, и ты не притворяйся». — Давай сразу договоримся.

Лилиана чуть приподняла бровь. Первое движение за последние десять минут.

Теодор заметил и это.

— Я не ищу жену. Ты, полагаю, не ищешь мужа. — Он чуть наклонил голову, изучая её лицо с той же отстранённостью, с какой рассматривал бы старинную гравюру. — Но если твой отец так же настойчив, как мой… — короткий, почти неуловимый взгляд в сторону старшего Нотта, который сейчас что-то втолковывал мистеру Слизерину про «генеалогическую совместимость». — То у нас есть два варианта.

Теодор замолчал. И впервые за всё время действительно посмотрел на неё — не как на досадную помеху, не как на «мисс Слизерин» с табличкой «неприкосновенна, но скучна», а как на человека.

— Либо мы портим вечер и уходим, хлопая дверьми, — его голос стал тише, только для неё. — Либо выпиваем по бокалу, делаем вид, что нам интересно, и расходимся до следующего «случайного» ужина.

Пауза.

— Что выбираешь, Слизерин?

В его голосе звучала усталость от всей этой ситуации. И где-то глубоко — капля уважения к тому, что она тоже не лезет целоваться, не строит глазки и не пытается продать себя подороже.

Руки по-прежнему скрещены. Взгляд — спокойный, выжидающий, почти безразличный.

Лилиана медленно разжала пальцы на сумочке. Посмотрела на него — впервые за вечер по-настоящему.

— Бокал, — сказала она тихо. — Но вино буду выбирать я. Твои Нотты, судя по запаху, держат в подвалах одну кислятину.

Теодор моргнул.

И уголок его губ дёрнулся вверх — на долю секунды, прежде чем он снова надел маску равнодушия.

Глава 2. Спичка и порох

Лилиана Слизерин покидала особняк Ноттов с той же невозмутимостью, с какой вошла в него. Она не обернулась. Не бросила прощального взгляда на Теодора. Просто взяла отца под локоть — и шагнула в ночь, оставив за собой только лёгкий шлейф духов с нотками груши и мускуса.

Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком.

Теодор даже не проводил её взглядом. Он стоял у камина, глядя на огонь, и прокручивал в голове их короткий диалог.

«Бокал. Но вино буду выбирать я».

— Ну? — голос отца вырвал его из размышлений.

Себастьян Нотт подошёл ближе, одёргивая мантию. Его серые глаза — точная копия тедоровых, но выцветшие и более холодные — впились в сына с нетерпеливым ожиданием.

— Что скажешь о мисс Слизерин?

Теодор не повернулся. Пожал плечами — лениво, расслабленно, будто речь шла о погоде.

— Приличная внешность. Воспитанная. Глаза не прячет.

Себастьян нахмурился. Ему нужны были не эти пустые формулировки.

— Ты понял, о чём я спрашиваю. Как тебе она? Как женщина? Как партия?

Тед медленно повернулся к отцу. Его лицо оставалось непроницаемым — ни одной эмоции, которую можно было бы считать. Только тени от камина плясали на скулах, делая его старше и опаснее.

— Она опасна, — сказал он тихо.

Себастьян выгнул бровь. Опасна? Девчонка, которая полчаса назад мяла подол юбки, как школьница?

— Объясни.

Теодор сделал шаг к выходу из гостиной, но на пороге остановился. Бросил короткий взгляд через плечо.

— Спичка не опасна, пока лежит в коробке. Но если чиркнуть… — он щёлкнул пальцами, — сгорит всё, к чему прикоснётся.

Пауза.

— А Лилиана Слизерин, отец, даже не спичка. Она — спичка, которая уже чиркнула. Просто пока не решила, куда упасть.

Себастьян хотел что-то ответить, но Тед уже скрылся в коридоре, бросив напоследок:

— Я в «Дырявый котёл». Не ждите.

Час спустя. Лондон, магический район.

«Дырявый котёл» по вечерам напоминал улей: шумный, дымный, полный странных личностей и запахов — от жареных сосисок до амортизирующих зелий. Но Теодор пришёл сюда не ради атмосферы.

Он занял дальний столик в нише, заказал виски и уставился в тёмную жидкость, будто надеялся найти в ней ответы.

Ответы не приходили. Вместо них пришли двое.

— Ну и вид у тебя, Нотт, — Драко Малфой рухнул на стул напротив, даже не спросив разрешения. Платиновая голова блеснула в свете свечей. — Тебя что, дракон укусил?

Следом за ним, чуть медленнее, подтянулся Блейз Забини — элегантный, невозмутимый, с вечной полуулыбкой на смуглом лице. Он сел рядом, положил локти на стол и уставился на Теда с ленивым любопытством.

— Отец опять читал нотации о долге перед родом? — Блейз махнул бармену на три виски. — Или хуже? Сватовство?

Теодор поднял голову. Посмотрел на друзей так, будто видел их впервые.

— Хуже, — сказал он глухо. — Нам представили невесту.

Драко поперхнулся воздухом. Блейз, напротив, расплылся в предвкушающей улыбке.

— О, это интересно. Кто? Брукс? Гринграсс? — он перечислил фамилии с лёгким презрением. — Или что-то посерьёзнее?

Теодор взял свой бокал, сделал долгий глоток, не отрывая глаз от столешницы.

— Слизерин.

На секунду за столом воцарилась тишина. Драко и Блейз переглянулись.

— Лилиана Слизерин? — переспросил Драко, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на уважение. — Старшая дочь Августа Слизерина? Та, что училась в Бобатоне два года, а потом перевелась в Дурмстранг?

— Она самая, — кивнул Тед, не поднимая глаз.

Блейз присвистнул. Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу.

— Боги, Нотт. Поздравляю. Или соболезную? Я слышал о ней разное.

— Например? — Драко подался вперёд. Сплетни о чистокровных были его слабостью.

Блейз пожал плечами.

— Говорят, умна как дьявол. Язык — как лезвие. И что она отвергла три предложения о помолвке за последние два года. Одно — от французского принца крови.

— Не вручилась, значит, — протянул Драко. — Интересно.

Теодор наконец поднял глаза. В них горело что-то тёмное и неспокойное.

— Вы не поняли, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Она не просто отказала тем троим. Она вышла в гостиную, посмотрела на каждого из них так, будто они были мебелью, и сказала: «Я выйду замуж только за того, кто сможет меня рассмешить в день похорон моего отца». Прямо при их родителях.

Глава 3. Женский разговор

Поместье Слизеринов дышало иначе, чем особняк Ноттов. Там — тёмное дерево и хрусталь. Здесь — светлый камень, высокие окна и портьеры цвета слоновой кости. В гостиной пахло сушёными розами и горячим шоколадом. Камин тихо потрескивал, разбрасывая янтарные блики по пушистому ковру.

Лилиана сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги — юбка, наконец, была сброшена где-то по дороге в спальню, и теперь на ней были мягкие шерстяные брюки и свободный свитер. Дома она позволяла себе дышать.

Рядом, на диване, устроилась Пэнси Паркинсон — с идеальной укладкой, идеальным маникюром и идеально скучающим выражением лица. Её мать, Розена Паркинсон, заняла соседнее кресло, поправляя бриллиантовую брошь на вороте. А напротив, в своём обычном кресле с высокой спинкой, восседала Изабель Слизерин — мать Лилианы.

Чайный сервиз уже остыл. Разговоры о погоде и последних модных тенденциях иссякли. Наступил тот момент, которого Лилиана боялась больше всего.

— Ну? — Изабель поставила чашку на блюдце с таким видом, будто собиралась допрашивать шпиона. — Как прошла встреча, дочь?

Лилиана не ответила сразу. Она смотрела на огонь и думала о том, как много можно сказать одним словом «никак». И как мало из этого поймут.

— Предсказуемо, — наконец произнесла она. — Особняк. Камин. Два старика, решающих судьбы мира за бокалом огневиски.

— Лилиана, — строго одёрнула мать. — Не называй отца стариком.

— Я называла стариками Ноттов. Твой муж, мама, всё ещё в моём личном рейтинге «терпимых родственников» занимает первое место.

Пэнси фыркнула, прикрыв рот ладонью. Розена бросила на дочь быстрый, но незлой взгляд.

— А сам Теодор? — спросила Пэнси, подаваясь вперёд. В её глазах горело искреннее любопытство — смесь сплетницы и подруги. — Как он? Всё так же… холоден?

Лилиана чуть наклонила голову, вспоминая.

— Скорее… устал. — Она помолчала. — Он смотрел на меня так, будто я была последним человеком в комнате, с которым он хотел бы говорить. Но при этом — заговорил первым. Не отец. Не я. Он.

— Это важно, — заметила Розена, до этого молчавшая. Голос у неё был низкий, вкрадчивый — голос женщины, которая пережила три брака и выжила во всех. — Мужчина, который заговаривает первым на брачных переговорах, либо отчаянно хочет контролировать ситуацию, либо…

— Либо ему действительно не всё равно, — закончила Изабель. Мать и дочь Паркинсон переглянулись.

Лилиана поморщилась.

— Ему не всё равно на факт, что его женят. На меня ему всё равно. Абсолютно.

— Ты уверена? — Пэнси взяла с подноса печенье, откусила крошечный кусочек. — Мужчины часто прячут интерес за равнодушием. Это их любимая маскировка.

— Я уверена, — твёрдо сказала Лилиана. — Потому что он смотрел сквозь меня. Знаешь, как смотрят на кресло? Вот так. Но… — она запнулась, подбирая слова. — Но потом он спросил, что я выбираю. Бокал или уйти.

— И ты выбрала бокал? — Изабель приподняла бровь. В её тоне читалось одобрение, смешанное с удивлением.

— Я выбрала бокал, но сказала, что вино буду выбирать я. Потому что у Ноттов в подвалах — кислятина.

Тишина длилась три секунды. А потом Розена рассмеялась — низко, раскатисто, запрокинув голову.

— О, Мерлин, — выдохнула она, промокая платком уголки глаз. — Изабель, у тебя выросла не дочь, а дракон в юбке.

Изабель улыбнулась — тонко, едва заметно. Ей нравилось, когда Лилиана показывала характер. Но она никогда не показывала этого слишком явно.

— И что ответил Теодор? — спросила Пэнси, забыв про печенье.

Лилиана пожала плечами.

— Сказал «договорились». Без улыбки. Без иронии. Просто принял условие и замолчал.

— Это интересно, — протянула Розена, возвращаясь к своему обычному, спокойному тону. — Мальчишка Ноттов всегда был слишком правильным. Слишком сдержанным. Но тот, кто умеет принимать условия женщины, не теряя лица, — это редкий зверь.

— Или просто умный, — добавила Изабель. — А умные мужчины в нашем кругу ещё реже.

Лилиана вдруг почувствовала раздражение. Она не хотела, чтобы его разбирали по косточкам. Не хотела, чтобы из этой случайной встречи делали пророчество.

— Мама, — сказала она тихо, но жёстко. — Я не выхожу за него замуж.

Изабель поставила чашку. Посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом.

— Никто и не говорит о замужестве, — ответила она спокойно. — Пока. Но ты же знаешь отца. Если он решил…

— Если он решил, то пусть сам и живёт с Ноттами, — Лилиана встала с кресла, прошла к окну. За стеклом тянулся парк Слизеринов — серебряный от луны, тихий. — Я не буду пешкой в его шахматной партии.

Пэнси тоже встала. Подошла к подруге, положила руку на плечо.

— Ты никогда не была пешкой, Лил, — сказала она мягко. — Пешки не говорят про кислятину в подвалах Ноттов.

Лилиана почти улыбнулась. Почти.

— Просто… — она замолчала, глядя на луну. — Он назвал меня Слизерин. Не Лилиана. Не мисс. Просто — Слизерин. Как будто я — фамилия, а не человек.

— А ты как хотела? — Розена поднялась, поправила юбку. — Чтобы он сразу упал к твоим ногам? Мужчины Ноттов так не делают. Они вообще ничего не делают быстро. Только принимают решения.

— И разрушают всё вокруг, — добавила Изабель, и в её голосе вдруг проскользнула горечь, которую Лилиана не помнила уже много лет.

Повисла тишина. Камин трещал. Где-то наверху часы пробили десять.

— Мама, — Лилиана обернулась. — Ты знаешь что-то, о чём не говоришь мне?

Изабель Слизерин поднялась с кресла. Подошла к дочери, поправила выбившуюся прядь светлых кудрей. Посмотрела в глаза — долго, серьёзно, почти печально.