Сны Медного Дракона

1 глава. Сон статуи

Воздух в подвале пах озоном, старым камнем и пылью, въевшейся в бетон за десятилетия. И еще — сладковатым, лекарственным ароматом седативной смолы, которую жевал Элиас. Без нее войти в чужой сон было все равно что нырнуть в ледяное озеро головой вперед — шок, паника, разрыв связи.

Лаборатория, которую он с горькой иронией называл «Сомнарием», была спрятана в самом сердце промышленного района Хаос-Града, под старой литейной мастерской. Гул прессов и вибрация паровых труб сверху создавали свой собственный, механический ритм, который, как ни странно, помогал сосредоточиться. Здесь никто не задавал лишних вопросов, особенно когда платили наличными.

Объект сегодняшней работы стоял в центре комнаты на железном столе, под белым, холодным светом галогеновой лампы. Медный дракончик, вернее, то, что от него осталось. Размером с крупную кошку, покрытый патиной и глубокими царапинами. Когда-то, судя по остаткам позолоты на крыльях, это было культовое изваяние. Теперь — просто артефакт, купленный клиентом на черном рынке. Клиент, толстый и потный делец по имени Горвин, сидел в углу на скрипящем стуле, жадные глаза не отрывались от аппарата — сома-сканера.

Сканер напоминал гибрид старого телеграфа и стоматологического кресла. Медные жгуты проводов, стеклянные колбы с мутной жидкостью, множество циферблатов. Элиас поправил на голове обод с датчиками — холодные присоски прилипли к вискам. Последняя проверка соединений. Главный электрод, похожий на стилус, он поднес к груди статуи, где у дракона когда-то было сердце, или что-то вроде того.

«Начинаем, мессер Горвин, — голос Элиса звучал глухо, отрешённо. — Статуя старая. Сны древних вещей… фрагментарны. Не ждите связного рассказа. Геологические маркеры, если они есть, проявятся как вкус руды, цвет земли, направление подземных потоков. Я озвучу, вы записывайте».

Горвин лишь кивнул, приготовив пергамент и перо.

Элиас сделал глубокий вдох, раздавил коренным зубом капсулу с седативной смолой. Горьковатый холод разлился по языку. Он коснулся стилусом меди.

И мир рухнул.

Не плавно, не как сон, а как удар под дых. Обычно было иначе — сначала шум, потом образы, как проявляющаяся фотография. Здесь же — сразу, без предупреждения.

Медь. Не металл, а вкус. Острый, как кровь, и сладкий, как яд. Он заполнил все. Потом тепло — не солнечное, а глубинное, тектоническое, идущее из самого нутра планеты. Элиас «увидел» не глазами — понял — гигантские пласты породы, жилы руды, пульсирующие, как вены. Да, это оно. Глубина, ориентиры… Он уже собрался начать диктовать координаты, как…

Все переменилось.

Тепло сменилось леденящим холодом пустоты. Цвета спутались, побежали, как масляные пятна по воде. Каменные пласты не плыли — рассыпались в пыль. Жилы руды испарялись. И это было не просто исчезновение. Это было стирание. Бесшумное, неумолимое, как чернила на мокром пергаменте, когда влага съедает буквы, оставляя после себя лишь рыжее пятно и пустоту.

Забвение, — пронеслась мысль, холодная и чужая.

И тогда он увидел это. Не мир, а его отсутствие. Белую, немыслимую, лишенную даже понятия «пространства» пустоту. Ни света, ни тьмы. Ни прошлого, ни будущего. Только тихий, всепоглощающий вой небытия, которое уже подбиралось к краям всего сущего.

Ужас, абсолютный и первобытный, вцепился в его душу. Он попытался закричать, отдернуться, но был прикован к видению. Это не был сон артефакта. Это был кошмар самой реальности.

Внешний мир, комната, взорвались сигналом тревоги. Сома-сканер завизжал, как раненый зверь. Стеклянные колбы лопнули одна за другой, обдавая пол едкой химической слизью. Стрелки на циферблатах завертелись бешено, прежде чем оторваться и застыть. От главного электрода брызнули искры, и волна обратной связи, острая как удар тока, но в тысячу раз болезненнее, ударила Элиаса по нервной системе.

Он свалился со стула на бетонный пол, скрючившись от судороги. Воздух вырвался из легких не криком, а хриплым, беззвучным стоном. Его запястье, то самое, что держало стилус, горело адским огнем. Сквозь туман в глазах он увидел свою кожу. На ней, прямо из плоти, проступал причудливый, извилистый узор. Он мерцал тусклым, больным медным светом. Чешуя. Как у статуи.

— Что это было?! — проревел Горвин, отпрянув от брызг жидкости. Его лицо было багровым от ярости и страха. — Где мои координаты?! Ты что, сжег аппаратуру?!

Элиас не мог ответить. Он лишь катался по полу, сжимая пылающее запястье, пытаясь вытеснить из головы образ всепоглощающей белизны.

— Контракт расторгнут! — фыркнул делец, видя, что ответа не будет. Он швырнул на пол смятый контракт. — Ни одного фэринга за эту клоунаду! И за аппарат ответишь! Я знаю, где ты живешь, сомнариус!

Дверь захлопнулась. Вибрирующий гул литейной снова заполнил пространство. Элиас лежал на холодном бетоне, вдыхая запах гари и химикатов. Боль в запястье медленно отступала, превращаясь в тупое, глубокое нытье. Узор из медной чешуи не исчез. Он был настоящим. Навсегда впаянным в кожу.

Он поднялся, опираясь на обгоревший корпус сканера. В разбитых стеклянных осколках, валявшихся на полу, отражалось его бледное, осунувшееся лицо. И в глубине темных зрачков, ему показалось, все еще таился отблеск той немыслимой, стирающей все белизны.

Не сон. Предупреждение.

Элиас медленно, будто каждый сустав скрипел, снял с головы обод с датчиками и бросил его в лужу химической жижи. Карьера археосомнолога по найму только что закончилась. А что начиналось вместо нее, он боялся даже представить. Он посмотрел на медный узор на своей коже. Он знал одну истину о снах: то, что ты в них увидел, уже не может быть невиденным. Оно теперь часть тебя.

И этот «сон» статуи теперь был частью мира.

Боль в запястье отступила, превратившись в глухое, пульсирующее нытье, будто под кожей бился крошечный, медный сердечник. Элиас поднялся с пола, игнорируя протест мышц и легкое головокружение. В ушах все еще стоял оглушительный звон, но это было уже не от звукового удара, а от невыносимой, кричащей в нем тишины — той, что он видел. Тишины ничего.

2 глава. Призрачная жизнь

Кайра проснулась от звука лютни. Тонкого, печального перебора струн где-то в углу комнаты. Она улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась, мысленно поправляя положение пальцев на воображаемом грифе — здесь нужно было взять баррэ, а там, на третьей струне, легкий форшлаг…

Пальцы встретили только скользкий шелк пододеяльника.

Она открыла глаза. Комната была залита тусклым утренним светом, пробивавшимся сквозь тяжелые шторы. Никакой лютни. Только привычная, гнетущая тишина фамильного особняка лер Монфор. Но в ушах все еще звенел мелодичный отзвук, а в пальцах жило точное, мышечное знание: вот как нужно держать медиатор, вот с какой силой ударить по струне.

Она села на кровати, охватив голову руками. «Опять. Снова».

Это было уже не в первый раз. Вчера она «вспомнила», как готовила совершенно конкретный пирог с ревеневым вареньем, хотя на кухне ее никогда не подпускали. Позавчера ее охватила ностальгия по запаху моря и дегтя, хотя до побережья она не доезжала ни разу в жизни.

Но лютня… Это было что-то новое. Более яркое, более настоящее. Она закрыла глаза, пытаясь удержать образ. Небольшой инструмент, полированное красное дерево, на деке — инкрустация в виде плюща. Ее лютня. Она чувствовала ее вес на коленях, тепло дерева под ладонью.

Сердце забилось чаще, смесь восторга и паники. Она вскочила и, почти не глядя, прошлась по знакомой до мелочей комнате. Ее комната. С вычурной мебелью в стиле «ретро-классик», с портретами суровых предков на стенах, с книжным шкафом, полным томов, которые она должна была прочитать, но которые не вызывали в душе ничего, кроме скуки.

Она подошла к окну и резко дернула шнур. Шторы разъехались.

И вместо ожидаемого вида на внутренний сад с магнолиями, который должен был цвести в это время года бледно-розовыми восковыми чашами, ее встретила слепая каменная стена соседнего флигеля, мрачная и вечно влажная от теней.

Кайра отшатнулась, как от удара. Где сад? Она же помнила его! Помнила аромат, тяжелый и дурманящий, помнила, как в детстве пряталась в его гуще, помнила скамейку под старым дубом…

Но дуба не было. Не было никогда. Флигель построили еще при ее прадеде.

Холодный пот выступил на спине. Она обернулась, окидывая взглядом свою «привычную» реальность. Всё было на своих местах. И всё было чужим. Эти обои, этот ковер, эти бездушные безделушки на каминной полке — всё это было словно декорацией, за которой скрывалась другая, настоящая комната. Комната с лютней и видом на сад.

«Я схожу с ума», — прошептала она, и голос прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине.

За завтраком она молчала. Отец, сухой и правильный, как бухгалтерский отчет, поглощал омлет, уткнувшись в свежий выпуск «Биржевых ведомостей». Мать, вечная жертва мигрени и светских условностей, ковыряла вилкой в тарелке, бросая на дочь тревожные, виноватые взгляды. Кайра чувствовала их страх. Он витал в воздухе гуще запаха кофе. Они боялись не за нее, а ее. Боялись того, что просачивалось сквозь трещины в ее поведении, того, что не укладывалось в образ идеальной дочери угасающего рода.

— Кайра, милая, ты опять не выспалась? — осторожно спросила мать. — У тебя под глазами… Может, позвать доктора Альбана?

Доктор Альбан прописывал ей успокоительные настойки, от которых мир становился ватным и еще более нереальным.

— Нет, мама. Все хорошо, — автоматически ответила Кайра.

Отец отложил газету. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ее лицу.

— Граф Дорван сегодня вечером устраивает прием. Его младший сын будет присутствовать. Ты выглядишь презентабельно. Соберись.

Это был приказ. Попытка вбить клин нормальности в расщелину ее странностей. Кайра кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

Прием. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, взгляды, полные жалости или любопытства. А в голове — навязчивая мелодия, которую она никогда не слышала, и образ сада, которого не существовало.

После завтрака она попыталась спастись в библиотеке. Но и здесь «призраки» нашли ее. Она взяла с полки сборник старых географических карт. Листая страницы, она наткнулась на изображение горной цепи Веррук. И узнала ее. Не по карте, а по… по памяти о том, как она там была. Помнила запах хвои на холодном ветру, вкус воды из ледникового ручья, вид с перевала на долину, залитую багрянцем заката. Она никогда не выезжала за пределы Хаос-Града.

Книга выпала у нее из рук. Она стояла, дрожа, прислонившись к стеллажу, пытаясь удержать в голове две правды одновременно: сухие чернила на пергаменте и живой, дышащий мир в ее памяти. Какая из них настоящая? Или… настоящи обе?

Их нашли в библиотеке.

Дворецкий, старый Севин, почти бесшумно вошел и, скривившись в подобии улыбки, сообщил: «Вас желают видеть, барышня. Гости. По… частному делу».

Они ждали в маленькой приемной, куда обычно пускали коммивояжеров или мелких кредиторов. Двое. Мужчина и женщина в одинаковых серых, безупречно сшитых, но безликих костюмах. Их лица были спокойны, даже доброжелательны, но глаза… Глаза смотрели на нее так, как смотрят на интересный, но потенциально опасный образец. На аномалию.

— Кайра лер Монфор? — спросила женщина. Ее голос был мягким, убедительным, как голос хорошего врача. — Меня зовут Ирена. Это мой коллега, Марк. Мы представляем клинику «Крепкая опора». Мы специализируемся на… необычных состояниях сознания. На проблемах с памятью.

Кайра почувствовала, как леденеет внутри. Они знали.

— Я не приглашала врачей, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Нас попросили ваши родители. Они обеспокоены, — мягко вступил мужчина, Марк. — Мы понимаем, что вы переживаете. Воспоминания, которые не могут быть вашими. Ощущение, что мир вокруг… ненастоящий. Это известный синдром. И, что самое главное, излечимый.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в ее страх.

— Наша методика безопасна. Мы не используем грубую фармакологию или гипноз. Мы помогаем разобраться в хаосе, отделить ваше от… наносного. Укрепить фундамент вашей личности. Представьте, как это будет — проснуться и знать наверняка, что это ваша комната, ваша жизнь. Что за окном — то, что и должно быть.