Софизмы плоти

Глава 1

Квартира Павла Петровича на Патриарших прудах всегда казалась ему не просто жильем, а последним оплотом цивилизации в этом варварском мире. Здесь царил культ разума. Высокие потолки, заставленные шкафами с фолиантами на латыни и немецком, тяжелый дубовый стол, за которым он писал свои труды о кантовском категорическом императиве, и запах — особенный, запах старой бумаги, дорогого табака и времени. Это была крепость, где он чувствовал себя королем, хотя и немного одиноким.

В этот вторник вечер сгущался не по-весеннему, серый и липкий. В электрическом камине тлели «дрова», но Павлу Петровичу было не по себе. Сын звонил вчера, срываясь на какой-то истерической ноте, умоляя «прийти и поговорить». Словно речь шла не о визите, а о предстоящей казни.

Дверной звонок прозвенел вычурно, грубо, разорвав тишину размышлений. Павел Петрович отложил перьевую ручку, поправил очки на переносице и, тяжело вздохнув, поплелся в коридор. Он ждал скандала, ждал проблем, но того, что открылась дверь, его не подготовило даже опыт преподавателя, видевшего на своем веку тысячи студенческих глупостей.

В дверях стоял Сергей. Он был бледен, его глаза горели лихорадочным огнем, а под курткой угадывалась вечная суетливая тревога. Но рядом с ним стояло Оно.

— Пап... — начал Сергей, но Павел Петрович не слышал его. Он смотрел на девушку.

— Это Мария Ильина, — вымученно улыбнулся Сергей, отступая в сторону, пропуская ее в «святилище».

Мария вошла. Она не вошла, а влилась в квартиру, как солнечный луч в мрачную монастырскую келью. Девятнадцать лет. Двадцать — от силы. Она была одета в то, что явно считалось «богатым» в глубинке: короткая юбка из искусственной кожи, черные колготки с сетчатым узором, обтягивающие крепкие ноги, и кофточка с глубоким вырезом, из которого взирал на мир юный, пышный бюст, словно два созревших наливных яблока.

Лицо у нее было смуглое, с яркими, нарисованными губами и слишком расширенными от тщеславия глазами. В ней все кричало: «Смотрите! Я здесь! Я готова к употреблению!». Она пахла ванилью и чем-то еще, сладким и приторным, похожим на запах переспелых фруктов.

Павел Петрович почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, холодком подкатило отвращение. Варварство. Чистое, неприкрытое варварство.

— Очень приятно, — она сказала, и голос у нее был слишком громким, вызывающим. — Слышала о вас так много от Сережи. Он говорит, вы гений философии!

Сергей с гордостью взглянул на отца. Павел Петрович же почувствовал, как его лицо каменеет.

— Гений — это не предмет гордости, это наказание, мисс Ильина, — сухо бросил он, пропуская их в гостиную. — Проходите. Только не трогайте книги руками, вы не вымыли их.

Они прошли в кабинет. Мария шла семенящей походочкой, по-цыгански виляя бедрами, и Павел Петрович, следя за ней из-за спины, вдруг почувствовал странный, неприятный укол возбуждения. Он был стар, его тело давно ушло в спячку, подчиняясь только разуму. Но эта плоть. Юная, здоровая, глупая и яркая. Она была живой воплощенной похотью в отличие от его сухих, пыльных теорий.

Сергей сел на край стула, как на раскаленные угли. Мария же вальяжно опустилась в кресло, специально разведя колени, показывая край чулка с рисунком «клетка».

— Мы... мы пришли не просто так, — начал Сергей, дернувшись. — Пап, мы хотим расписаться.

Павел Петрович, стоя у камина, медленно повернул голову. Он смотрел на сына, но видел за его спиной Марию, которая поправляла прическу.

— Расписаться? — переспросил он тихо. — Вы знаете друг друга два месяца, Сережа.

— Мы любим друг друга! — выпалила Мария, прежде чем Сергей успел раскрыть рот. — Любовь не ждет!

Она так умело подхватила инициативу, так уверенно заявила о своей позиции, что Павел Петрович в первый раз по-настоящему вгляделся в ее лицо. В нем было что-то хищное. Лисья ухмылка в кажущемся невинным взгляде. Она не любила сына. Она искала пропуск в эту квартиру, в этот мир.

— Любовь, — усмехнулся Павел Петрович, подходя к столу. — Мисс Ильина, вы знаете, что такое любовь с точки зрения Шопенгауэра? Это ловушка биологии, заставляющая самца размножаться, а самку — искать защиты.

— Шопен... кто? — она нахмурилась, пухлая губка вылезла вперед. — Не слушай его, Сережа, он просто хочет нас напугать.

Павел Петрович вдруг вышел из себя. Дряхлая, интеллигентная злость кипела в нем.

— Я не хочу вас напугать, я хочу вас образумить! — он ударил ладонью по столу. Сергей вздрогнул. — Посмотрите на себя! Вы — из глубинки. Вы ничего не читали, кроме журнала «Космополитен». У вас нет общих тем с моим сыном! Вы — пазл, который не подходит к картине! Вы разрушите его жизнь!

— Пап, как ты можешь так говорить! — вскочил Сергей, его лицо залилось краской. — Она... она хорошая! Она добрая!

— Она — охотница! — рявкнул Павел Петрович, тыча пальцем в сторону Марии. — Я видел таких. Она хочет твою прописку, мое наследство, статус! Через месяц она приведет сюда кавказцев или своих родственников, и моя квартира превратится в ночлежку!

Мария перестала улыбаться. Её глаза сузились.

— Я не охотница, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — Я женщина. И я люблю твоего сына. Если ты нас выгонишь, Сережа уйдет со мной. Мы поженимся без тебя.

— Ну конечно! — фыркнул Павел Петрович. — Идеальный план. Жить в общежитии или снимать шалаш. Сережа, подумай головой, а не... тем местом, которым ты сейчас думаешь.

Сергей побелел. Он смотрел на отца с ненавистью и мольбой одновременно.

— Мы женимся, — твердо сказал он, сжимая кулаки. — Я сказал.

— Тогда извините, — Павел Петрович развернулся к ним спиной. — У меня нет детей, достойных моего имени. Уходите. И заберите с собой этот вонючий запах дешевизны.

Он стоял у окна, глядя на темный пруд, ожидая, что они начнут кричать, плакать, уговаривать. Но наступила тишина.

— Пойдем, Сережа, — спокойно сказала Мария. — Он не понял. Он слеп.